Я хочу туда,
где златы врата,
где три радуги
встали в три моста.
Там закон – завет,
тьмы и смерти нет,
Царства Божия
там сияет свет,
там от крыл – светло,
там душа – стекло,
излучается
из неё тепло.
Но мой грех тяжёл,
он в меня вошёл,
извивается
в нём сто тысяч зол:
осуждение, небрежение,
самолюбие, непрощение,
зависть с ревностью,
ропот с леностью,
сластолюбие
с лжи потребностью.
Как же я слаба,
своих чувств раба,
изнурительна
двух миров борьба.
Один тянет вниз,
а другой – всё ввысь.
Победителю
я достанусь в приз.

Ты – истина, Ты – всё, чего хочу,
Ты – света князь, и Ты – источник света,
люблю Тебя, но Твоего портрета
в своей душе, увы, не начерчу.

Мой жизни круг впустил двоих,
один – далёкий, синеглазый,
что подарил мне счастья – миг,
не искусив грехом ни разу.

Словами дерзкими обжёг
мою распахнутую душу,
своё спокойствие сберёг,
моё спокойствие разрушил.

Другой же – рядом и всегда
его слова так много значат,
а кровь во мне так молода
и обдаёт волной горячей.

Он радость в жизнь мою принёс
и я, конечно, понимаю,
что он влюблён в меня всерьёз
и полон нежностью без края.

Собраться нужно и решить,
кто мне из них, двоих, дороже,
но свою душу разделить
я не смогу неосторожно.

Я по уши влюбилась в мальчишку-хулигана,
он часто задирался, проходу не давал,
и я ему дерзила, и лёгкого романа
у нас не получилось, а был сплошной скандал.

Он то тетрадь отнимет, то ручку мою спрячет,
то шарф на шее носит, не хочет отдавать,
и я не понимала, что шутки эти значат
и лишь стихи писала о нём в свою тетрадь.

Заброшены портфели, учебники забыты,
на улице весенней фиалки продают,
все окна в нашем классе на улицу открыты,
и городские птицы на все лады поют.

И с детством, и со школой мы скоро попрощались,
ушёл пацан куда-то, и мой покой унёс,
а через год мы снова случайно повстречались,
и он в любви признался по-взрослому, всерьёз.

Мы так похожи на людей,
порой не отличишь,
любой из смертных – лицедей
и взрослый, и малыш.

В вас много разной мишуры,
что надоела всем,
на фоне ролевой игры
полным-полно проблем.

Признайтесь, мы – ваш идеал,
созданий краше нет,
наш облик мир очаровал,
бесстрастен наш портрет.

В футлярах красочных витрин
нам разрешают жить,
мы мир заманчивых картин
привыкли сторожить.

Всё смотрим сквозь стекло на вас,
спешащих кто куда,
в призывных взглядах наших глаз
совсем не пустота.

Плоть ваша бренна и мягка,
в ней – первородный грех,
а мы отлиты на века.
Завидуй, человек.

Нет, манекены – не глупцы,
скорей наоборот.
Да, мы – творенья, вы – творцы,
но будет наш джек-пот.

Знак печали на духе моём
ощущаю,
ты по крови мой тёмный фантом
ад из рая.

Я тебя не любить не могу –
это бремя,
не покину и не убегу,
лишь на время.

Было много открытых дверей
и закрытых.
Ты важнее всех в мире людей,
с сердцем слита.

Грациозна, нежна, молода –
сна дыханье.
Нет, не радость, скорее беда,
наказанье.

У твоих бесконечных дождей
капли-слёзы,
я устала от длинных ночей,
от морозов.

Никогда не наступит весна,
это помню.
Говорю, а в ответ тишина
вероломна.

Не ждала я такую судьбу,
жизнь рождая.
ты не та, кто услышит мольбу,
ты – другая.

Звучит Сен Санс рыданьем рая,
за звуком возникает звук,
в Большом опять танцует Майя,
вдруг крылья, вырастив из рук.

Смотри, она из тела лепит
тот образ, что в душе возник,
И умирает белый лебедь,
сражая зрителей своих.

В мой мир опять вошёл туман,
всё изменил и перепутал,
волшебным сразу стало утро,
небес впитавшее обман.

Вокруг – чарующая взвесь
молочно-белая живая,
а что за ней, никто не знает –
река, поляна или лес.

Неузнаваема теперь
давно знакомая округа,
я всматриваюсь близоруко
в его фантазий повитель.

Трепещут тайны там и тут.
Подводит слух, подводит зренье,
и вот уже в воображенье
картины сказок предстают.

То замок высится горой
роскошный вычурный огромный,
то вдруг увижу мрачный омут –
приют русалки молодой.

То чьи-то яркие глаза
сверкнут коварным любопытством,
и усмехнутся чьи-то лица,
вблизи зашепчут голоса.

Вздохнёт угрюмый великан,
всем телом заслонивший солнце,
и на мой голос отзовётся
упырь, попавшийся в капкан.

Почудится единорог,
пришедший из ручья напиться
и златопёрая жар-птица,
в простор вспорхнувшая у ног.

Туман разрушит с явью связь,
заворожит и заплутает,
но очень скоро он растает,
реалий жизненных боясь.

От тебя осталось лишь «люблю»
надписью на ящике почтовом,
ты тоску щемящую свою
выразил давно знакомым словом.

Я слезу украдкой оботру,
склеив сердца мёртвые кусочки,
письма от другого заберу,
от тебя не получив ни строчки.

Кружево косынки на плечах,
свечи в канделябрах тают, тают,
бродят тени в длинных зеркалах,
и от бликов жмурясь, убегают.

Хочется судьбу свою понять,
тайное увидеть и услышать,
кто-то тёмный должен написать
будущее в двух четверостишьях.

Капли, словно слёзы на листках –
где слова живут и умирают,
ты не верь тому, что скажет мрак,
смертные всю правду не узнают.

Пятнает деревья гуашью художница-осень,
и стайками листья летят и летят на дорогу,
венец золотой из созревших и тучных колосьев
её увенчал, как царицу, резной и высокий.

Рисует красавица туч клочковатых громады,
раскрыв лессировкой бездонного неба глубины,
в лесах и садах она выделит вспышки заката -
плеснёт алым цветом на крупные гроздья калины.

Пастели туманов, прозрачных дождей акварели
и масляный блеск от озёр и медлительных речек,
везде пышноцветье, лишь зелены сосны, да ели,
а тёмный простор ослепительным солнцем подсвечен.

С палитрой в руках и в коротком пальто с горностаем,
а, может быть, в платье, а, может, в расшитом кафтане
к нам осень идёт, и её мы, конечно, узнаем
по кисточкам длинным и краскам в её чемодане

В летних дугах разноцветных
бродят притихшие кони,
зов их разносится ветром,
в далях алеющих тонет.

Спит синеглазый табунщик
в зарослях из иван-чая,
пчёлы пьют сладкую гущу,
стрелы соцветий качая.

Парня лицо изменилось
в сладком любовном дурмане,
видно зазноба приснилась
в ярком своём сарафане.

В розовой пене медвяных цветов
будешь меня поджидать,
вязью желанных чарующих слов
страсти узор заплетать.

Мир мотыльков, диких пчёл и стрекоз
рвётся в творенья твои,
щедро украшенный россыпью звёзд,
как обрамленье любви

Я ходила по скошенным травам,
ноги голые резала в кровь,
на огромных ромашках гадала
про свою непростую любовь.

Было много болезненной грусти,
было много наивной мечты,
и в груди затаённые чувства
вырастали – живые цветы.

Мне хотелось ночами глухими,
прячась, тайно к тебе убегать,
чтобы видеть глаза голубые
и во взгляде твоём умирать.

Это было почти наважденье,
может, морок, а, может, напасть,
лето кончилось с мглою осенней,
и исчезла внезапная страсть.

Твои распахнутые руки
ко мне летят через года.
Нет, не теряли мы друг друга,
не потеряем никогда.

С тобой мы вместе изучали
любви волнующий язык,
вдвоём сгорали от печали,
тоску делили на двоих.

Не привыкай же жить в разлуке,
пройдёт печалей череда.
Нет, не теряли мы друг друга,
не потеряем никогда.

А я оказалась Кассандрой,
сбылись предсказанья мои,
ты рядом со мной, Александр,
ты сходишь с ума от любви.

Судьба надо мной насмехалась,
дразнила, дерзила, лгала,
но даже она растерялась
и нас разлучить не смогла.

К кому обратиться за помощью?
Кто может иметь эту власть?
Ведь снова бессонною полночью
настигнет разлука-напасть.

Любовь меня точит, лукавая,
не вытравить тайно её,
болотными лютыми травами
сосёт она сердце моё.

Недугом вошла опаляющим
и мучит, и ранит порой
блестящей и кольца свивающей
большой ядовитой змеёй.

Пусть мне от напасти не спрятаться.
Куда от себя я уйду?
Пришлось мне с печалью сосвататься,
тебя повстречав, на беду.

В набухших чёрных венах смерти -
шакалья кровь.
Отказа нежить не потерпит,
свой дух готовь.

И нет страшней метаморфозы,
она придёт,
и то, что предвещает слёзы
произойдёт.

Да, плоть, как ветхую одежду
оставим тут
и перейдём мы в мир безбрежный,
где нас так ждут.

Но миг болезненный прощанья
больней всего.
Вдруг за завесою печальной
нет ничего?

Было много нежных слов
и таких же взглядов,
сумасшедшая любовь
стала мне наградой.

Я не знала, что смогу
ждать и дожидаться,
в позаброшенном стогу
вволю целоваться.

И из дома убегать
прямо до рассвета,
и слезами провожать
сказочное лето.

Снились ночи напролёт
призраки разлуки –
и глаза, и яркий рот,
и большие руки.

Снова белая зима
вьюгами бушует,
пусть, морозная, она
боль во мне задует.

Я струсила и струсила нелепо,
меня сгубила подлая молва,
я бросила в испуге человека,
которого всю жизнь свою ждала.

Теперь сижу красивая такая
и больше нелюбимая никем
и имя дорогое повторяю.
Что сделала я, Господи! Зачем?

Понимаешь, я страдаю,
мало ем и мало сплю
и совсем не отрицаю,
что давно тебя люблю.

Ведь глаза твои огромны,
грозовых небес синей,
в них огонь мерцает тёмный
опаляющий людей.

Твои кудри завитые -
сотни шёлковых колец,
словно солнцем налитые,
как из золота венец.

Нежно сильными руками
плечи хрупкие сожмёшь
и горячими губами
мои губы обожжёшь.

Белый свет мгновенно меркнет,
я, как будто бы, в раю,
слышу, как в открытом сердце
хором ангелы поют.

Корсары.

Пусть мы умрём от пули иль ножа,
пусть нас сожрут акулы-великаны,
нам не пристало трусить и бежать,
корсары мы – фортуны капитаны.

Наш чёрный Роджер реет над волной,
ведь он свободен, как морская птица,
для нас корабль – это дом родной,
поверьте, суша даже нам не снится.

Мы мертвецов привыкли не считать,
поглотят их бездонные пучины,
мы будем ром из бочек разливать
и вспомним всех без видимой кручины.

Мы презираем сызмальства покой,
никто из нас не хочет жить иначе,
мы, как один, повенчаны судьбой
с кровавым боем, риском и удачей.

Нас могут встретить рифы на пути,
жестокость штормов, злоба ураганов,
мы верим в то, что ждут нас впереди
сокровища, набитые в карманы.

Мне бы тройку коней, да открытые сани,
пусть на улице зверем завоет пурга,
будут кони нестись и звенеть бубенцами,
а в лицо – снег крупой, белый, как жемчуга.

Ты, зима, мне открой нараспашку хоромы
и ветрами своими размети тайный путь,
я уеду к тебе из родимого дома,
чтоб любви календарь смело перелистнуть.

Тьма озаряется чьей-то улыбкой,
всхлипнула ночь ненастроенной скрипкой,
слёзы дождя на прозрачном стекле.
Ты ли зовёшь, пропадая во мгле?

Эхом душа отзывается странным,
тени плывут за окном караваном,
холодом дышит ненастный простор,
кажется сном заколдованный двор.

Мысли подавлены грустью и мраком,
не поддавайся полуночным страхам,
и не смотри на безлунный пейзаж –
нежити злобной угрюмый мираж.

Мир за завесой живёт непонятно,
в спальне же нашей тепло и приятно,
манит, зовёт моё тело кровать.
К чёрту бессонницу, хочется спать!

Я сижу покой теряя,
призрак бродит у дверей,
кто-то смотрит, не мигая,
прячась в пламени свечей.

Что за жуткие виденья
мне заметить довелось?
Это плод воображенья
или тьмы незваный гость?

Я любви хочу долгой и сильной,
чтобы душу она потрясла,
белоснежной и грозной лавиной
равнодушие сердца смела.

Не нужны мне неяркие чувства,
надоели бесцветные сны,
и часы утомительной грусти
мне, поверьте, совсем не нужны.

Я не люблю тебя, любимый.
О, да, конечно, не люблю,
с друзьями, близкими, родными
я о тебе не говорю.

И очень долго, очень долго
тебя не видела во сне,
лишь ранят памяти осколки,
любви, разбившейся во мне.

Я жизнь свою переиначу,
уйду к тому, кто может ждать,
теперь я очень мало плачу
и больше не хочу страдать.

Ты дерзким был, ты злился от обиды
и говорил, ревнуя и грубя,
о том, что было так давно забыто
и так когда-то мучало тебя.

И посмотрев в глаза мои упрямо,
настойчиво, взволнованно, в упор,
на фоне полуночной панорамы
продолжил наш внезапный разговор…

Облокотившись о перила
когда-то крепкого моста,
я вспоминаю, как любила,
как приходила красота.

Ах, позабыть бы все печали,
уйти к темнеющим стогам,
любуясь звёздными мирами,
что светят ярче по ночам.

По капле медленно и сладко
пить страсти огненную муть,
к утру стремительному сладко
в твоих объятиях уснуть.

Зачем всё это не случилось,
для нас погас тот лунный свет,
любовь навеки удалилась,
а счастья не было, и нет.

Смешливая девчонка –
небесные черты,
хохочешь звонко-звонко,
как можешь только ты.

Ты так легко порхаешь
на крылышках стрекоз
и над душой летаешь,
как над кустом из роз.

Тебя всегда узнаю –
созданье красоты,
в слова мои вплетаешь
весенние цветы.

Текут стихов потоки,
часы летят, летят,
и источают строки
твой юный аромат.

Мой юный друг, не пей вино,
ведь им печали не разбавишь,
ты только жизнь свою отравишь,
как яд коварное оно.

Сквозь дым табачный голубой
тебе на мир смотреть не надо,
уж лучше танцы до упада
и поцелуи под луной.

Я тоже ветреной была,
ошибки те же совершала,
кровь то бурлила, то играла,
но не медлительно текла.

Лилось веселье через край -
беспечность, лёгкие романы,
кафешки, бары, рестораны.
Ну, просто, воплощённый рай.

Волшебен юности чертог,
на то она нам и даётся.
Последним только тот смеётся,
кто все искусы превозмог.

Ах, ты парень – синие глаза,
завитки пушистые на шее,
о тебе хочу я рассказать,
но поверишь – просто не сумею.

Как же ты меня очаровал,
в майский день возник, как наважденье,
вызвав чувств стремительный обвал,
бурное душевное цветенье.

Я весь мир могла бы позабыть,
только бы с тобою не расстаться,
лишь тебя всю жизнь свою любить,
лишь с тобой и плакать и смеяться.

Вновь наступила, мир покорила
черная ночь.
Я никого еще так не любила
доченька, дочь.

Нынче и звезды не загорелись,
вот беда.
Я над твоей склоняться постелью
стану всегда.

Ты еще божья, ты еще птичка,
свят твой сон.
Жизнь твоя — чистенькая страничка
с двух сторон.

Рядом с тобою, малый ребенок,
мать — грешна.
Не отмолиться перед иконой
- тишина.

Годы пройдут, и ты станешь строже
наконец.
Кто-то на кудри твои возложит
злат-венец.

Будут разлуки, будут скитанья,
жизнь - страшна.
Мне же останутся воспоминанья
и седина.

Расплескалась ранняя заря,
расцвели, как розы неба дали,
чтобы светом солнечным горя
облака восток поцеловали.

Свежести насыщенный коктейль
в лёгкие вливается волнами,
и поёт малютка-свиристель,
и встречает утро вместе с нами.

Дитя, я так тебя люблю,
всех больше – мать.
Марию благую молю
тебя обнять,
утешить ангелом своим,
он добр и мудр,
тот белокрылый херувим -
золотокудр.
Он полетит, и путь далёк,
всё к звёздам, ввысь,
и принесёт тебе клочок
христовых риз.
Он от беды готов помочь,
его искать
пойдёт в Рождественскую Ночь
по миру мать.

Ты — все, что у меня осталось,
мое дитя.
Тебе дарю такую малость -
саму себя.

Да, ты с младенческого крика -
моя судьба.
Умру, и ты коснешься тихо
устами лба.

И между мертвой и живою
по нам двоим
вздохнет с всевидящей тоскою
наш серафим.

Милые девушки, грезящие о прекрасных принцах, созданных только для безумной неземной любви, скачущих на горячих белых конях, строящих хрустальные замки, презентующих миллионы алых роз, как же вы далеки от действительности! Все эти принцы сдуваются, как мыльные пузыри, когда дело касается реальной жизни, и начинаются сердцераздирающие драмы, у которых исход один – развод.
Я хочу вам рассказать о настоящем мужчине, которого мне довелось знать достаточно близко в своём детстве. Это отец моей подруги Люсеньки – дядя Вася. Он был очень обычным, внешностью обладал самой невпечатляющей - коренастый, невысокий, с лицом простого русского мужика. Сам он происходил из какой-то ближней деревни и почти не имел никакого образования. Как же не похож он на моего мужа – высокого статного красавца! Я тоже выбирала себе спутника жизни, как большинство своих сверстниц - по обложке.
Жена дяди Васи – Серафима (я всегда звала её тётя Сима) была существом хрупким, изящным с тонкими необыкновенно милыми чертами лица и крошечными ручками и ножками, к тому же она имела больное сердце. Как могла родиться такая слабенькая очаровательная женщина в деревенской семье, непонятно. Всё это заставляло нашего героя взваливать на себя самые тяжёлые бытовые тяготы. У него в посёлке городского типа, где жила моя бабушка, было крепкое крестьянское хозяйство – два огорода, корова, свиньи. Он выстроил неподалёку от семейного жилища хозяйственные постройки, шокирующие меня своим масштабом и добротностью. Дядя Вася рыбачил, корзинами носил грибы и ягоды, причём за ягодами нужно было куда-то далеко ездить на автобусе, в нашей дубовой роще они попросту не росли. Именно в гостях у Люсеньки я ела необыкновенные блюда – наваристые густые щи из крошева, тёмное вкуснейшее молоко с запёкшейся пенкой. Однажды случился смешной разговор между Люсенькой и отцом. В доме закончилось мясо, и моя смышлёная подружка посоветовала отцу зарезать брата Вовку. Все взрослые смеялись и рассказывали эту историю друг другу, хотя, наверное, и объясняли, что так говорить нельзя, но этого не помню.
Дядя Вася очень трепетно относился к своим девочкам, мне всегда казалось, что он их любит больше сына именно за то, что они такие нежные и беззащитные. Кстати, и Люсенька, и Вовка были очень похожи именно на него.
С Люсенькой меня связывала многолетняя очень крепкая дружба, уж не знаю, почему мы так сильно были привязаны друг к другу. Нельзя сказать, что мы сошлись характерами, напротив, очень даже частенько ссорились. Моя бабушка говорила, что одна из нас «задириха», а другая – «неспустиха». Нам же было очень интересно друг с другом. Впоследствии нас разлучит только смерть бабушки, ведь я перестану приезжать в посёлок, но тогда мы уже будем совсем взрослыми женщинами с детьми. Видя мою любовь к своей дочери, дядя Вася старался сделать что-нибудь хорошее и для моих родных – возил их на рыбалку и за клюквой, и даже выделил для посадок значительную часть своего огорода. Всё это было так просто и обычно, значение этих поступков я начала понимать только сейчас. Мой отец, историк и журналист, приехав из Новгорода, вскопал глинистую землю, провертел в ней дырки и засунул туда картошку. Бабушка тогда сказала, что он её «похоронил». В отличие от дяди Васи мой родитель руками делать ничего не умел.
В памяти всплывает ещё одна история с Люсенькиным папой. Мы часто ночевали друг у друга,
это было так весело, прямо настоящий праздник детской души. И вот однажды в одну такую ночь над нашим местечком разразилась страшная гроза. За окном была непроглядная темень, гром грохотал так, как будто у нас под окном взрывались снаряды, от вспышек молнии ярко и мистически освещалась вся наша маленькая комнатка. Мы с Люсенькой обнялись в постели, было жутко, но вместе с тем здорово. Вдруг – стук в дверь. Это был дядя Вася в огромном плаще, его бедное сердце не выдержало беспокойства за дочь,и он прибежал за ней, хотя путь был не совсем близкий. Не знаю, как он уговорил бабушку, но всё закончилось тем, что мы все потащились к ним домой посреди ужасной бесноватой непогоды. Позже взрослые уверяли, что по дороге дважды видели шаровые молнии.
Умер дядя Вася очень рано. Семья получила новую квартиру в хорошем пятиэтажном доме со всеми полагающимися удобствами. До огорода нужно было теперь ходить не меньше полукилометра. Земли рядом не было, но был пруд. Чтобы близкие люди не утруждали себя, он начал засыпать участок пруда и возить туда землю на тачке. Огород получился хороший, даже отличный, но дядя Вася надорвался .
Я стараюсь молиться за него и за тётю Симу каждый день. Царствия вам Небесного, добрые люди.

С самого раннего детства я жила преимущественно со своей бабушкой, которая была оригинальным и, по своему, замечательным человеком. Как-то незаметно, ненавязчиво, наверное, даже неосознанно, она прививала мне любовь ко всему живому, особенную привязанность испытывая к котам. И я стала обожать этих милых мягких независимых зверьков-сибаритов. Сколько удовольствия приносили их мимимишные ужимки – сложенные бантиком лапки, кудрявые толстые животики, смешные повадки, а главное – их умение наслаждаться жизнью в самых незначительных, но приятных мелочах. Коты постоянно присутствовали в моей жизни, вызывая искреннее умиление и даже восторг. Они были такими непосредственными в своём эгоизме, такими милыми в своём очаровательном нахальстве.
Как-то раз я шла около старых сараев, мне было тогда лет восемь. Ещё издали я услышала стоны и завывания, характерные для кошачьей драки. На сей раз конфликт разгорелся между, прямо сказать, неравноценными противниками. Нападал мощный коренастый короткошёрстный котище, он старался орать глубоким басом, устрашающе напирая грудью на своего оппонента. О его богатом боевом опыте красноречиво говорили разодранное ухо, искалеченный хвост и шрам на грязном носу. Жертвой оказался ещё окончательно несформировавшийся долговязый молодой котик бледно-рыжего окраса чистенький и нежный, явно домашний, заласканный и избалованный хозяевами. Он был явно ошарашен и напуган. По тому, как он изгибал спинку, таращил глаза и пригибал голову, можно было сделать вывод о том, что им владел настоящий страх и даже ужас.
Но в этой драматической сцене участвовал ещё один герой – кот-зритель. Сидя в непосредственной близости от дерущихся, аккуратно сложив беленькие лапки и обвив их хвостом,он очень внимательно, с большим интересом, следил за развернувшимся перед ним событием.
Серый забияка, чувствуя своё моральное и физическое превосходство, издал такой душераздирающий звук, что случилось невероятное. Его слабосильный соперник, не выдержав нервного напряжения, размахнулся и со всей силы стукнул обидчика своей лапой. Не успела я опомниться, как он в мгновение ока скрылся под сараем. Видавший виды разбойник просто-напросто опешил. Он явно не ожидал такого исхода дуэли. Его изумлению просто не было предела. В злости он обошёл место побоища и вдруг его взгляд упал на кота-свидетеля, мирно любующегося инцидентом. Не сдерживая ярости, побитый подскочил к любопытному коту, надавал ему по морде, после чего тот позорно бежал с места происшествия.
Я долго хохотала над ними. Коты – это настоящее чудо. Они достойны того, чтобы люди их любили.

Ты увидишь меня, мой любимый,
на дороге, размытой весной
в неуклюжей кибитке старинной
молодою цыганской женой.

Погадаю тебе, коль захочешь,
расскажу, что увидеть смогу.
Может, правду тебе напророчу,
может, даже лукаво солгу.

Ты увидишь меня, мой любимый,
окружённую шумной толпой,
среди пёстрых цветных арлекинов
молодой лицедейской женой.

Улыбаясь с высоких подмостков
я тебе под гитару спою,
не рисуясь, обыденно, просто
про печальную участь свою.

Ты увидишь меня, мой любимый,
монастырь посещая святой,
поменявшей и кров свой и имя
молодою христовой женой.

Буду кроткой стоять голубицей,
о своей позабывшей судьбе,
буду плакать и долго молиться
и просить Небеса о тебе.

Мой сокурсник давно уже живёт в пригородной деревне с красивым названием Троица, в двухэтажном комфортном коттедже. В его владениях – уют, порядок, красота. Всё бы ничего, да вот рядом – деревенское кладбище. Однажды я была у него в гостях и, бросив взгляд в окно, в небольшом отдалении увидела кресты и оградки. Это меня несколько шокировало, но каждый выбирает себе жильё по своему вкусу, в общем, я сделала вид, что ничего не заметила. Как оказалась, именно близость к усопшим явилась основой для этого небольшого юмористического рассказа.
У хозяина появился симпатичный весёлый щенок, который должен был впоследствии охранять участок, так сказать, быть защитником семейства. Будущий защитник рос очень добродушным и радостно встречал и пропускал всех, кто когда-либо забредал на его территорию, кроме того, он быстро подружился с местными собаками и с удовольствием проводил с ними время. Псы же регулярно посещали место упокоения мёртвых и от души угощались поминальными конфетами, печеньками и другими вкусностями, которые оставляли родственники для поминания. Естественно, наш четвероногий герой всегда составлял своре компанию и, как оказалось впоследствии, полюбил это место всем своим сердцем.
Однокурсник затеял ремонт прихожей, получилось очень современно и красиво. Прошло дня два с окончания ремонта, когда, возвратившись с работы, он с ужасом увидел в каждом углу помещения новёхонькие похоронные венки. Домочадцы страшно перепугались, ведь супруг занимался бизнесом. Все единодушно подумали, что это происки конкурентов. Трясущимися руками муж и жена вынесли страшные презенты и тут же сожгли их на заднем дворе. Сюрпризы не заставили себя ждать. Вскоре венки появились снова и снова, и снова. Семья стала жить в постоянном страхе, и только через месяц оказалось, что их приносит с кладбища подросший питомец, который хотел украсить помещение в соответствии со своим пониманием красоты.
Ни внушения, ни крики не помогают до сих пор. На заднем дворе почти каждый вечер горит костёр. Я посоветовала своим знакомым относить венки на их законные места, на что они раздражённо ответили, что разносить эти трофеи по могилам они не будут, так как не знают, кому эти траурные причиндалы принадлежат.

Я обрываю чувства-нити,
любви растрачивая дар.
В душе моей, как в лабиринте
голодный бродит Минотавр.

Я в храмах жгу подолгу свечи,
и знаю: он давно взалкал,
глаза горят нечеловечьи,
и морды яростен оскал.

Мне всё труднее и труднее
бороться с этим существом,
но я не буду жить для зверя
и ни сейчас, и ни потом.

Вновь роняет клён угрюмый
злат-венец.
Год назад в мученьях умер
мой отец.

Ночь тогда была безлика,
холодна.
За него молилась тихо
я одна.

И, когда во тьме стояла
у икон,
смерть на ухо мне шептала:
«Обречён».

«Обречён»,- вещали тени
из угла.
Я молилась о прощеньи,
как могла.

Год прошёл, его могила
холодна.
Вновь на кладбище унылом
я одна.

В муках предсмертных Лаокоон,
в путах кошмара,
страшно за тело кусает питон –
божия кара.

Разве такое случиться должно?
Где справедливость?
Там, наверху, всё давно решено,
вот и свершилось.

Бойтесь данайцев, несущих дары,
ложь вне закона,
много пророчеств изрёк до поры
жрец Аполлона.

Да, неугодными были слова
пламенной речи,
кольцами змеи свивают тела,
душат, калечат.

Где же сограждане, где же друзья,
все разбежались,
только любимые им сыновья
рядом остались.

Душу пугает страданья накал,
царствует злое,
всё оттого, что провидец спасал
бедную Трою.

Хохочет толстопузый пан,
заходится утробным смехом,
вот так забава, вот потеха!
Ну, и озлится же султан!

Насмешки, бранные слова
звучат, как выстрелы повсюду.
Казачьему лихому люду
к владыкам дерзость не нова.

Как он осмелился, болван,
их зазывать к себе на службу!
Продать и Родину, и дружбу -
какой позор для христиан.

В усы хихикает писец,
словцо забористое вставив,
престол турецкий обесславив,
смакует дерзости, шельмец.

Повсюду гогот, шум и гам,
издёвкой тронутые речи,
письмо от Запорожской сечи –
удар пощёчины врагам.

Здесь каждый виден человек
с душою искренно излитой
и нараспашку всем открытой,
что проявилась через смех.

Сквозь Ванюшу растут незабудки
голубее бездонных небес,
на минуту становится жутким
пацана окружающий лес.

Соловьиная песня струится,
чудо-горлышки нежно дрожат,
и садятся беспечные птицы
на зажатый в руках автомат.

Их солдатик уже не заметит,
не поймёт, что вокруг – красота,
и на розовом летнем рассвете
не проснётся уже никогда.

Он остался навек неизвестным,
без могилы и даже креста,
его очень любила невеста,
что была и мила, и чиста.

Смерть всемирные рушит законы,
Азраил не имеет лица,
не родится их общий ребёнок,
так похожий на мать и отца.

Ему было всего восемнадцать,
этот мальчик так мало пожил.
Всем, кто с нечистью станет сражаться
двери рая Создатель открыл.

Нескончаемость движенья,
тел безумное круженье.

Взявшись за руки, по кругу
мы несёмся друг за другом.

В вихре не остановиться,
превратились в маски лица.

Разглядеть нас невозможно,
жаром солнца пышет кожа.

В вековых звучит глубинах
звонкий ритм от тамбуринов.

Мы едины в хороводе,
наши души на свободе.

Будем до изнеможенья
в состоянье наслажденья.

Среди девственной природы
мы летим под небосводом.

Мы у музыки во власти,
это дикий танец страсти.

Это страстный танец света
посреди разгара лета.

Это танец ветра в поле,
безрассудства, своеволья.

Он восторжен, он беспечен
и в картине этой - вечен

Часто вижу во сне, погружаясь в астрал
тени бледные полуживые,
беспорядочный бред, одинокий кошмар -
лярвы жуткие, карлики злые.

Вас нельзя избежать, вы бесчисленный рой,
рой несчастных убийц оголтелых,
занимаетесь очень знакомой игрой,
вы в мое проникаете тело.

Вы — во мне, а я — в вас. Боже, это не сон,
мир внутри меня вами разрушен,
уничтожен гармонии вечный закон,
вы, как черви вгрызаетесь в душу.

Я раздвоена. Вы — тот безликий двойник,
вы — двойник и жестокий, и властный.
Я кричу, но не слышен мой рвущийся крик,
я страдаю, но вы так бесстрастны.

Говорю, говорю, но слова не мои,
кто-то их за меня произносит.
Злоба — вместо добра, горечь — вместо любви,
покаянье покой не приносит.

Вас нельзя уничтожить, разрушить, убить,
вы — бесплотны, но я же — живая.
Вы — носители зла, я пришла, чтоб любить
и поэтому вас презираю

Две сестры в людском холодном мире,
как в окне,
а над ними – ангельские крылья
в вышине.

Серафимы жалостью трепещут.
Их мольба
знает – у печальных этих женщин
зла судьба.

Сбудутся пророчества писанья –
Книги книг,
ведь не изменяет обещанья
Бог Велик.

Видишь – на руках Елисаветы
Иоанн,
как предтеча Нового Завета
он нам дан.

У Марии – тягостное чрево,
краше нет,
скоро всем подарит Приснодева
горний Свет.

Не нужны слова и восклицанья
не нужны,
впереди – великое страданье
без вины.

Две свечки тонкие сожгу
в глухой ночи, как вор
и вновь тебя заворожу,
судьбе наперекор.

Живите мрачные слова,
рожденные из слез,
сплетайтесь сети-кружева
с шипами бледных роз.

Пусть будет век не разорвать
сто тысяч этих пут.
Тебе придется испытать,
как приговора ждут.

Вольется в кровь дремучий яд
не опалит, сожжет,
и нет теперь пути назад
тому, кто в тьму идет.

Узнаешь, сколько адских сил
завязано в клубок
кто в мир иной врата открыл,
уже не одинок.

Все, все изменится вокруг,
но это не кошмар.
Любовь опять сомкнет свой круг
под наважденьем чар.

Накинув старенький халат,
сижу одна в ночи,
а рядом тают и чадят,
сливаясь, две свечи.

Какой холодный колорит
на этот раз избрал Пикассо,
безлика на картине краска –
унылый бледный лазурит.

Судьбой отверженный слепец,
костлявый от недоеданья,
вся жизнь его – одно страданье,
и будет тягостным конец.

О, сколько сёл и городов
прошли босые его ноги,
в них прочно въелась пыль дороги,
ведь нищим недоступен кров.

Он не один. Со стариком
и так же худ, и так же тонок –
продрогший на ветру ребёнок,
что стал ему поводырём.

Недаром мальчика глаза,
поражены недугом грусти.
В безлюдном горько захолустье,
ведь рядом – только Небеса.

Ветер, ветер, пора бы уняться,
ты сегодня настойчив и груб,
ледяные касанья до губ
заставляют с тобой целоваться.

Ты пытаешься шляпку сорвать,
беспардонно меня обнимаешь,
с волосами моими играешь,
норовя их скорей растрепать.

Хулиганишь, мешаешь идти,
в спину сильно толкаешь с разбега.
Ты так шутишь, а мне не до смеха,
приставанья свои прекрати.

Невоспитанный злой сорванец,
вновь расстроил меня до обиды,
больше я на прогулку не выйду,
успокоюсь в тепле, наконец.

Смотри, как майская берёза
рыдает соками весны.
Поймай губами её слёзы,
что вкуса терпкого полны.

Её тоска тебя встревожит,
как в сердце крохотный укол.
И ты в ответ заплачешь тоже,
руками сжав холодный ствол.

Опять я мыслями с тобой,
опять сама себя жалею
и от волнения бледнею
в квартире, полной тишиной.

Вот здесь сидел ты у стола,
здесь целовал меня впервые,
и отражали зеркала,
сияя, взгляды голубые.

Как ты был нежен, как умён
и восхитителен, и тонок!
Я забывала, как ребёнок
кокетства женского закон.

Но мы вошли в страданья храм,
к нему вели судьбы маршруты,
хоть ты запутывался сам
в свои расставленные путы.

И вот – одна терзаюсь вновь,
и вот опять тебя теряю,
и до сих пор не понимаю,
когда прошла твоя любовь.

Богиня любви, помоги мне,
богиня любви, помоги,
глазами своими большими
насквозь моё сердце прожги.

В чертоги впусти меня снова,
в сады из пионов и роз,
где весел под радужным кровом
полёт мотыльков и стрекоз.

Где горлицы нежно воркуют
и в кущах поют соловьи,
где Марс твои плечи целует
и локоны гладит твои.

Амур с золотыми кудрями -
малыш озорник и хитрец
свой лук серебристый натянет,
разбивший немало сердец.

Нет, нет, не скажу я: «Довольно!
проказник, постой, погоди!»,
хоть знаю, что жить будет больно
с зияющей раной в груди.

Совсем не счастье, а страданье
умножит для творца талант,
он духа избранный гигант
и дар Небес, и наказанье.

Со Светом смешивает Тьму.
миров исследуя глубины,
он словом создаёт картины,
и вечность тянется к нему.

Как много нужно испытать,
чтоб приподнять у тайн покровы,
и быть, конечно же, готовым
за это жизнь свою сломать.

Что ж, нынче время стало
мчаться вскачь,
и я узнала,
что оно – палач.

Зеленые глаза магнитом тянут, тянут,
и волосы, как тина, качаются в воде,
и резкий голос птицы, насыщенный обманом,
зовет тебя к ужасной, к пленительной беде.

Увитая венками, с нечеловечьим взглядом,
все время, оставаясь холодной, как вода,
бесстрастно простирает смертельные объятья,
и сердце ее рыбье не бьется никогда.

В ночи она желанней всех женщин на планете,
но если не поддаться ее мольбам вполне,
увидишь, как мертвеет на солнечном рассвете
та, что тебе казалась прекрасной при луне.

Однажды мы уедем отсюда далеко
туда, где вяжет вьюга пушистые ковры,
что возлежат, белея везде, как молоко,
и созерцают звёзды – далёкие миры.

Одни в купе вагонном, в мирке своём ночном
дыханьем отогреем замёрзшее стекло,
и поплывут пейзажи, качаясь, за окном,
под перестук тяжёлый от нас отступит зло.

И будут сны крылаты и от надежд светлы,
блаженством и покоем наполнится душа
проснувшись, я увижу любимые черты,
поняв, что жизнь бывает чертовски хороша.

Милая моя, ты за порогом,
видимо, у ангелов живёшь
в золотых невиданных чертогах,
рядом с Триединым нашим Богом
песни славословия поёшь.

Ты меня дождёшься непременно,
только вот седьмые небеса
нам не достаются – дерзновенным,
невоцерковлённым, несмиренным,
в жизни не видавшим чудеса.

Жаль, что мы с тобой не попрощались,
не сказали тёплые слова,
перед расставаньем не обнялись,
только знай, что всей душой печалясь
за тебя молюсь, пока жива.

Безумный бог Кетцалькоатль,
пернатый змей,
он полюбил цвета заката,
как кровь людей.

Гад на земле, на небе – птица,
сплёл жизни круг,
ему приятно веселиться
от жутких мук.

Его поступкам ужасались
в стране вождей,
когда вживую вырезались
сердца людей.

Все трепетали, вера крепла,
когда сжигал
себя, великого до пепла
и восставал.

Здесь пирамиды так угрюмы,
их память – ад,
как будто в тягостном раздумье
они молчат.

Кетцалькоатль – свирепый гений,
чтоб зло отдать
на них поставил прегрешений
свою печать.

Здесь до сих пор витают стоны
и криков шквал
тех, кто был в жертву принесённым
и умирал.

Чьё родило воображенье
таких божеств.
Мы ж – христиане, мы смиренно
целуем крест.