Клото над нитью склонилась моей,
тихо прядет и прядет.
Не оборви ее волей своей,
пусть твоя прялка поет.

Молча Лахесис мой жребий земной
к урне склонясь, достает.
Вытащи, милая, верной рукой
жизнь без тоски и забот.

Атропос в книгу великой судьбы
Вносит, устало, меня,
и шелестят золотые листы,
вечную тайну храня.

Чёрная тень от моей души
падает в никуда,
белая тень от твоей души
светится без труда.

На перекрёстке этих теней
двое давно стоят,
мимо людей, мимо смертей
сквозь времена глядят.

Странно похожи их лиц черты,
не разглядеть никак.
Только глаза одного пусты,
словно их выел мрак.

Знаю: из бездны один возник,
из чистоты – второй.
Что же им нужно от нас, двойник,
вечный избранник мой?

Белый рыцарь спит устало
вечным сном,
черный рыцарь без забрала
входит в дом.

Расскажи мне сказку, рыцарь,
я пойму.
Как похожи наши лица,
почему?

Подари мне розу, рыцарь
без шипов,
я ей дам воды напиться,
дам ей кров.

В яркий цвет, как пламя алый
мир одень.
Я бы розу целовала
каждый день.

Для неё мой дом — теплица,
светлый скит.
Пусть ее увидит, рыцарь,
тот, кто спит.

Кто-то грустный и бездомный,
кто-то мрачный и немой
смотрит, смотрит в окна комнат,
нарушая мой покой.

Кто такой? Чего он хочет?
Отчего так жутко мне?
Душу червь тревоги точит,
плачет ангел в вышине.

Ядовитой слюной истекая
издаешь обезумевший вой,
и шакалья голодная стая
свитой Зверя стоит за тобой.

Боль чужая – триумф и награда.
Ты пришел, невозможно бежать.
Убирайся, исчадие ада,
не позволю себя истерзать.

Мир внутри меня весь искалечен,
ты сильней всех людей во сто крат.
Вновь встречаю твой нечеловечий,
твой бесстрашный, пронзительный взгляд.

И все рушится, ярость клокочет,
что ты сделал такое с душой?
Я жестока, низка и порочна,
так веди же меня за собой.

Власть твоя коротка и ужасна,
вот опять за своею спиной
с болью слышу знакомо и ясно
одинокий терзающий вой.

Протягивая бледные лучи,
рисуя непонятные абрисы
с таинственной улыбкой моны Лизы
луна явилась странствовать в ночи.

И вязкий мрак насытился, как зверь
вибрирующим светом этой ночи,
и травы меж заросших мохом кочек
постлали свою мягкую постель.

Листва деревьев и густых кустов
колышется тяжелой странной массой,
и тьма опять становится опасной,
глядящей в душу сотнями зрачков.

Пока луна языческую песнь
своей неисчислимой дарит свите,
выглядывают монстры из укрытий,
и звезды в бездну падают с небес.

Бессонница тревожит волчий род,
лунатики скользят по черным крышам,
во сне летают дети выше, выше,
и сладостен свободный их полет.

Загадочен вселенной древний мир,
вздыхает космос грустью первозданной,
но времени сработали капканы,
и мрак уходит в жерла черных дыр.

Вновь туча небо все заполонила,
гром загремел в свои колокола,
и мне казалось, от начала мира
гроза такой прекрасной не была.

И воздух полон был прозрачной синью,
н молния высвечивала вдруг
изломанным зигзагом ярких линий
на темном небе бледный полукруг.

И в промежутках между грохотаньем
такая наступала тишина,
как будто бы, не выдержав молчанья,
в небесной скрипке лопнула струна.

Скоро закудрявится лопух,
зацветет крапива у забора,
зажужжат шмели и стайки мух,
запорхают бабочки-танцоры.

Что за прелесть, юный мой апрель
с голосом ручьев хрустально-ломким!
Первый дождь, последняя капель,
запах ветра нежный, свежий, тонкий.

Ароматом веет от земли,
взбухшей от избытка влаги талой.
Кое-где былинки проросли
там, где солнце жарче припекало.

Светом даль небесная полна,
ярче краски, радостнее лица.
Долго я ждала тебя, весна.
Ты ушла, чтоб снова возвратиться.

Буби, вини, черви, крести,
надоело мне гадать,
мы не будем больше вместе,
глупо это отрицать.

Я б хотела жить иначе,
ведь самой себе не лгу,
от тоски уже не плачу
и от грусти не бегу.

Я устала от историй
про страданья и борьбу,
не на радость, а на горе
ты вошёл в мою судьбу.

Так чего ж гадать без толку,
карты – мрачная игра,
\то вовсе не размолвка,
Расставаться нам пора.

Душа моя красотами сияет,
как зеркало, разбившись на осколки,
вот заросли густые иван-чая,
вот инея пушистые иголки.

Танцует лист багряный в тёмной луже,
летают золотистые стрекозы.
сияют звёзды россыпью жемчужин
и расцветает куст турецкой розы.

Дрозды перекликаются в черешне,
гудят шмели и суетятся осы
белеет на проталине подснежник
и почки раскрываются берёзы.

И плоть плодов, налившихся за лето
и слёзы хрупких мартовских сосулек,
я так люблю, так чувствую всё это,
они во мне как в зеркале сверкнули.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Лучше мы в просторы
убежим вдвоём
и ромашек море
на лугах найдём.

Будем, сидя в травах,
слушать соловья,
будем в водах плавать
тёплого ручья.

И цветные росы
в вязях паутин
отряхнём с берёзы,
ёлок и осин.

Выспимся на сене,
проводив закат,
слыша от растений
пряный аромат.

И с восходом алой
молодой зари
я бы рассказала
о своей любви.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Такая мечта, чтоб она растворилась во взгляде
и Землю тебе подарила в огромных цветах,
манила в простор опалившего небо заката,
теряясь в дали, в голубых-голубых облаках.

Такая печаль, чтоб она всколыхнула всю душу,
лилась ароматом недавно окошенных трав,
чтоб выл ею ветер, морозом февральским простужен,
и слёзы искрились в летучих осенних дождях.

И нежность такая, чтоб каждый был ею замечен,
во взглядах, улыбках, движеньях, ответных словах,
чтоб был весь наш род, изумительный род человечий,
как ангельский сонм, и совсем позабыл о грехах.

Пусть будут важней всех величеств с их властью-химерой
обычные чувства совсем неизвестных людей,
наполниться мир твой надеждой любовью и верой,
да, верой в Того, кто однажды сказал: «Не убей».

Ты не плавал в океане синем,
где летают чайки над волнами,
где живут касатки и дельфины
и играет ветер с парусами.

Лучше б я ждала тебя, тоскуя
и в подушку плакала ночами,
и жила последним поцелуем,
тем, что получился на причале.

Расставанье чувства окрыляет,
и они парят, как альбатросы,
по любимым женщинам скучают
капитаны, коки и матросы.

Мы судьбу другую получили,
и теперь давно уже не вместе,
каравеллы без тебя уплыли,
да и мне маршрут их неизвестен.

Когда в глаза твои гляжу,
как в омут голубой,
я поддаюсь их миражу.
О, лживый мальчик мой.

Твои признания ловлю
горячечной душой,
и в райском пламени горю.
О, лживый мальчик мой.

От пылкой нежности твоей
я, словно воск живой.
Ты всех желаннее людей.
О, лживый мальчик мой.

В предутренний, самый таинственный час
на грани рассвета и мрака
я часто сжимаюсь от страха,
увидев оскалы бесплотных гримас.

Они так реальны, кошмарны и злы,
и мне это вовсе не снится,
таращат пустые глазницы,
и когти острее цыганской иглы.

От ужаса в венах пульсирует кровь,
а сердце так бешено бьётся
и нежить беззвучно смеётся,
мол, душу к расплате своей приготовь.


Всё длится не более пары секунд
уйдут к раскалённой геенне
рассеются тёмные тени,
закончится нечисти проклятой бунт

Ты далеко, ты слишком далеко,
и это так нелепо, так печально,
признаюсь прямо, очень нелегко
хранить любви невысказанной тайну.

Нет ничего противнее, чем ложь,
она растлит, изранит и удушит,
с ней потеряешь, но не обретёшь,
она, как змей вползёт в любую душу.

А знаешь, я смогу себя сломать,
уйти к тому, кто этого желает,
чтоб больше от тоски не умирать,
он даст покой мне, не познавшей рая

Мария, Ты же женщина, пойми,
любовь меня измучила напрасно.
Возможно, это чувство и прекрасно,
но Ты его в душе моей уйми.

Ведь жизнь во мне не бьётся от тоски,
когда его нет рядом. О, Мария,
такое испытала я впервые,
и результаты опыта горьки.

Ты жалостлива, вот и пожалей,
узри мольбу из сладостного рая,
я – грешная, обычная, земная,
но я взываю к милости твоей.

Пришли своих бесплотных серафимов
стремительных целительных незримых.

На пяльцах я рубашку вышиваю
узорочьем с резными васильками
и нитки разноцветные вдеваю,
над рукодельем сидя вечерами.

По улице спешат людей фигуры,
февральский сумрак порождает звуки,
и свет от низкой лампы с абажуром
полоской яркой падает на руки.

Ленивый кот, свернувшись наблюдает
мою возню с тончайшими шелками,
то беленькие лапки поджимает,
то шевелит пушистыми усами.

А вдруг напрасны все мои старанья,
их не оценишь ты и не заметишь,
но для меня примерь рубашку, Саня,
и будешь всех прекраснее на свете.

Выболела радость
у меня в груди,
чувствую, печали
будут впереди.

До чего постылым
стало всё вокруг,
разлюбил любимый,
предал лучший друг.

Небо почернело,
выцвели цветы,
я не вижу больше
в мире красоты.

Сковывает холод
горькую судьбу,
лучше очутиться
в розовом гробу.

Окунуться в вечность,
тело потерять,
пусть оно привыкнет
под землёй лежать.

Нет. Не нужно плакать,
ведь пора бы знать,
что мы с вами скоро
встретимся опять.

Вытирая слёзы,
ищущий поймёт,
что слежу глазами
ангелов полёт.

Я вспоминаю сквозь разлуку
помимо воли вдруг, опять.
О, Боже мой, какая мука
вот так спонтанно вспоминать.

Прошу забвения, как милость,
мне этот дар нужней всего,
чтоб боль однажды растворилась
в глубинах сердца моего.

Да, я хочу сегодня малость –
обычный ощутить покой,
чтобы во мне не отзывалось
всё то, что связано с тобой.

Я любви хочу долгой и сильной,
чтобы душу она потрясла,
белоснежной и грозной лавиной
равнодушие сердца смела.

Не нужны мне неяркие чувства,
надоели бесцветные сны,
и часы утомительной грусти
мне, поверьте, совсем не нужны.

Я не знала такую боль.
Как она меня мучит, милый.
Ну, зачем я была с тобой?
Ну, зачем я тебя любила?

О! Разлука! Она – змея
душит злобным удавом снова,
потому и страдаю я,
хоть к страданиям не готова.

И никто меня не спасёт
и не вырвет из сердца ласку,
ведь мне снится почти что год
грустных глаз голубая сказка.

И, наверное, ты – колдун,
знаешь магии чёрной силу –
повелел, чтоб сто тысяч лун
над душой моей ворожило.

Отпусти меня! Я прошу,
я устала, любви довольно,
пламя жуткое потушу.
Понимаешь, мне очень больно.

По скользкой глинистой дороге,
облитой проливным дождём,
под небом светлым и высоким
гулять отправимся вдвоём.

Мне будет не налюбоваться,
как струйки тонкие воды
ты будешь ртом ловить, смеяться
и нюхать мокрые цветы

И платье мне облепит ноги,
любовь лицо разгорячит,
ручьёв стремительных потоки
нам дождь навстречу устремит.

Лучи блеснут за облаками
на краткий миг, потом – опять.
всё это было уже с нами
и повторится пусть опять.

О прошлом нам не стоит вспоминать,
но вот сошлись сегодня параллели,
мы встретились негаданно опять
и сразу попрощаться не сумели.

Так холоден спокойный разговор,
так безразличны скрещенные взгляды,
Мы равнодушно обсуждаем вздор ,
и этому, как будто, даже рады.

Я всматриваюсь пристально в лицо,
ищу черты мне жизни незнакомой,
вдруг на руке заметила кольцо.
Кто ждёт тебя в ненастный вечер дома?

Кто хочет, чтобы ты не уходил
надолго, чтоб, не медля, возвращался,
чтоб с женщиной, которую любил
случайно в старом парке не встречался?

Струится мёртвый свет от фонаря,
прохожие идут, спешат куда-то,
и, если что-то мучает тебя,
то в этом я совсем не виновата.

Мы раньше были счастливы вдвоём,
расстались беспричинно, непонятно,
и вот стоим, себя не узнаём,
и не хотим вернуть любовь обратно.

Кивнув небрежно головой,
ты, как всегда, проходишь мимо.
Мне быть не хочется одной,
мне так не невесело с другими.

Вновь поцелуем в тишине
губ вечно сомкнутых и тонких
ты прикасаешься ко мне,
как к огорченному ребенку.

И лишь зеленые глаза
сияют тем глубинным светом,
который многое б сказал
влюбленным или же поэтам.

Нет, нет, я не смогу себя забыть.
меня уже нельзя очаровать,
не все умеют преданно любить,
героям романтическим подстать.

На мне нет больше розовых очков,
напротив, увеличу во сто крат
так много неприятных пустяков,
что мой избранник вряд ли будет рад.

Да, в чувствах прозорливость не нужна,
от этого безрадостна душа,
и даже наступившая весна
по-прежнему не будет хороша.

Ты думаешь, я счастлива любовью?
Мой милый, не сошёл ли ты с ума?
Я в резонанс себе тебя настрою,
ведь за окном - кипучая весна.

А вдруг нам лучше было бы с другими,
вдруг мы ошиблись раз и навсегда
и были так юны и уязвимы,
когда в ответ я прошептала: «Да».

Я не твоя единственная Ева,
а ты не мой единственный Адам,
сверну направо, ты иди налево,
поделим грусть-тоску напополам.

Поёт петух, зарю венчая,
увидев солнце в ранний час,
я новый день сейчас встречаю
в сиянье мной любимых глаз.

В кудрях сплетаются былинки,
дрожит улыбка на губах,
и золотые паутинки
мерцают в золотых лучах.

как хорошо лежать, мечтая,
и слушать звуки со двора
под крышей старого сарая
на травах, скошенных вчера.

Да, то был вечер синий-синий,
закатом тронутый едва,
цвела цветами голубыми
в лугах некошеных трава.

Луна дробилась на осколки
и в синей таяла реке,
и мы молчали очень долго,
на старом сидя пиджаке.

Я знала, что воскресным утром
ты должен срочно уезжать,
мне было больно, было трудно
разлуку эту осознать.

Мы жили мыслями своими,
и стало мне тебя так жаль,
когда глазами голубыми
смотрел в синеющую даль.

Да, то был вечер синий-синий,
закатом тронутый едва,
цвела цветами голубыми
в лугах некошеных трава.

Задушевное, нежное, нервное
облекал, словно в ткани, в слова -
чувство сильное и многомерное
без порочного естества.

От признания боль моя тайная
растворялась и вовсе ушла,
и, как воск, расплавлялась и таяла
поглотившее счастье душа

Весна пришла и мнётся у порога
девчонкой в платье цвета бирюзы.
Смотри, уже подтаяли сугробы,
ручьи бегут, прозрачнее слезы.

Лучей потоки прямо в лужи льются,
всю воду выпивая в полчаса,
коты на людной улице дерутся,
орут, почти срывая голоса.

И кошечка причудливой расцветки,
впервые свой покинувшая кров,
сидит вблизи изящной статуэткой,
любуясь на причуды женихов.

Воркует жирный голубь в брачном танце,
кружась перед голубкою своей,
и девушки-красавицы с румянцем
смеются, засмотревшись на парней.

Весна, твой запах в воздухе разлитый,
как прежде будоражит чью-то кровь,
приди, ворота в мир земной открыты
и всем скажи: «Да здравствует любовь!»

Я украшала свой наряд
узором алым,
все пальцы, исколов подряд,
я вышивала.

И нить на белом полотне
так ярко рдела,
и даль закатная в окне
в ответ горела.

Работать нужно допоздна,
чтоб в этом платье
прийти, когда взойдёт луна
в твои объятья.

Ты ушёл от меня, за окном стыла чёрная мгла,
и тоска моё сердце тогда постепенно сжигала.
Ты ушёл навсегда, и я плакать уже не могла,
лишь сидела одна и запоем романы читала.

Но прошла эта ночь, а потом ещё много ночей,
и я стала другой и про прошлое не вспоминаю.
Мне понравилось быть в этой крохотной жизни ничьей,
снова счастлива я и стихи про любовь сочиняю

Для меня, поверьте, нет дороже
чувства, что возникло как-то вдруг,
не влюбиться просто невозможно
в трепетную нежность сильных рук.

Я бы стать счастливей не хотела,
мне светло и радостно сейчас,
я бы всё глядела и глядела
в ласковую бездну синих глаз.

Душу посетило наважденье,
я себя совсем не узнаю,
звуки слов, как ангельское пенье
слухом взбудораженным ловлю.

Мои ночи снами окрылённы,
пламенем сгорают мои дни.
Всё ещё так неопределённо.
Будущее, ты не обмани…

Я молчала, кусая губы,
по щеке потекла слеза,
мне хотелось легко и грубо
рассмеяться тебе в глаза.

Мне хотелось забыть печали
и не чувствовать больше боль
и слова, что в душе рыдали
рассыпать, как на рану соль.

Сердце бешено колотилось.
Только ты меня обнял вновь.
Всё исчезло, ушло, забылось,
и осталась одна любовь.

Кот пригрелся на коленях,
разомлев, урчит, поёт,
безучастно, полный лени,
в окна дождь осенний бьёт.
Снова бабушка седая
что-то вяжет для меня,
с лёгкой грустью вспоминает
о давно прошедших днях:
«Знаешь, время пролетело
быстро, что ни говори,
а недавно песни пела,
провожалась до зари,
был медовым запах яблок
и светлей был Млечный Путь».
Время выпило до капли
то, что больше не вернуть

Ты в любви мне признался, и было признанье, как стон,
я же молча стояла, холодного снега белея.
В тебя стрелы пускал, хохоча от души, Купидон,
они мимо меня золочёною тучей летели.

Ты так ждал, ты в печальное верить не мог,
я глаза отвела, и жалея, и мучаясь сильно.
А от нас улетал напроказивший маленький бог,
шелестели его голубые прозрачные крылья.

Моя любовь была, как подаянье
тому, кто задыхался от грехов,
я заплела венок из нежных слов,
одев его на первое свиданье.

Я для тебя готовила искус,
наивно победить тебя старалась,
в свои же сети, глупая, попалась,
нечаянно влюбившись. Ну, и пусть.

Я знаю Господа законы,
я их учила наизусть,
но плохо, видимо, молюсь,
не горячо кладу поклоны.

Не мне о милости просить,
как ни стучала, нет ответа,
таким не места в море света,
не научившимся любить.

Земные тяжелы кресты,
я – мягкий воск в руках господних,
а может, пусть и не сегодня,
плоть обретут мои мечты?

Безрассудный, непокорный,
ты возник во мне зачем?
Изнываю страстью чёрной,
самой страшной из проблем.

Ты – и горе, и проклятье,
ангел мрачной глубины,
но сладки твои объятья,
и слова твои нежны.

Ты мужской сражаешь силой,
плотью мощной красоты,
потому и полюбила
так, как любишь меня ты.

Вы знаете, как пишутся стихи?
Те чувства, что расплавиться готовы
вливают в ритм стремительной строки
по капле застывающее слово.

Вы сможете отречься от лекал?
Искусство не потерпит подражаний,
вас творчество, похожее на шквал
заставит балансировать на грани.

Поэты жизнь узором заплели
на платье Музы цвета белых лилий,
чтобы увидеть красоту Земли,
какой её не видели другие.

Источник полон, светится вода,
Пегас, почуяв жажду, бьёт копытом,
ты ею не напьёшься никогда,
она ведь на Парнасе ядовита.

Страдать осталось так немного,
я вижу ясно жребий свой,
что, вопреки желанью Бога,
я буду вечно молодой.

Земля ждала меня напрасно,
жизнь не для избранных горька,
судьба столикая бесстрастно
давно взирает свысока.

здесь только кроткие иконы
с глазами синих васильков,
на мир глядящие бессонно,
не позабыли про любовь.

Когда мы в юности любили
так безрассудно, так светло,
нам души хрупкие разбили
и растоптали, как стекло.

Но наши ангелы, рыдая,
сосуды склеивали вновь,
и мы ещё раз испытали
невыразимую любовь.

Она была сильней и крепче
и долго выдержать смогла,
но вот однажды в хмурый вечер
её в груди сожгли дотла.

Она осела чёрной пылью
на лепестки весенних роз,
чтоб мы ещё раз полюбили,
ей встать из пепла привелось.

А вдруг ты не умеешь ждать,
ведь я тебя так мало знаю.
Как мимолётен отсвет рая
И возвратится ли опять?

Быть может, чувственный коллапс
мы понапрасну пережили
и, быстро выросшие крылья,
с небес любви опустят нас?

Звенит предчувствие в душе,
ему не хочется поверить.
Не лучше ли захлопнуть двери,
чтоб не упасть на вираже?

Скучай по мне хотя б немного,
я буду легче выносить
свои сомненья и тревоги,
да, и разлуку, может быть.

Мне без тебя сегодня трудно,
я одного хочу желать,
чтоб мы любили обоюдно
и разучились ревновать.

Но сердце меры не выносит,
лавина чувств моих летит,
с собой страдания приносит
и груз печали громоздит.

Когда-нибудь придут обвалы,
растает множество снегов,
чтоб я тебя не обливала
холодным водопадом слов.

Быть повнимательней попробуй,
мои мученья замечай,
скучай по мне хотя б немного,
всегда, везде по мне скучай.

По дороге ухабистой в лес
знаю пруд с потемневшей водицей,
часто видела я, как с небес
к нему птицы спускались напиться.

В берега проросли тростники,
словно рамой его обрамляли,
они часто густы и тонки
на ветру еле слышно шуршали.

И лягушки в полуденный зной
солнцу спины свои подставляли,
на мостках восседая порой
то ли квакали, то ли урчали.

Стаи уток заманивал пруд,
и они отдыхали в прохладе,
отражаясь, как в зеркале тут
в безупречной сияющей глади.

И стрекоз было много вокруг
разноцветных, всегда суетливых,
а вдали цвёл некошеный луг,
панорамой раскрывшись красивой.

На огромной коряге всегда
я любила следить вечерами,
как вбирает, мерцая, вода
жар заката с его облаками.

Наклоняясь, кувшинки рвала
и из венчиков их умывалась,
потому не грустить не могла,
когда с этим мирком расставалась.

Господь не смог безгрешные творенья
создать из Человека, Вы смогли.
Вы ангелов из жителей Земли
в каком же изваяли поколенье?

Все молоды, ну, в общем, не стары,
политика чиста от катаклизмов.
В эпоху развитого коммунизма
близки вселенной дальние миры.

И люди так прекрасно сложены,
сам первородный грех исчез куда-то,
повсюду, даже в мыслях есть порядок,
вопросы пола тоже решены.

К высокой цели с юности спешат
герои утопического склада,
им не нужны ни слава, ни награда,
чужое благо – лучше всех наград.

Ах, если бы увидели Вы нас,
погрязших в словоблудии и лени,
перед маммоной вставших на колени,
распущенных, воинственных подчас.

Трусливых, разучившихся любить,
замкнувшихся в своём эгоцентризме,
не могущих не то, что в коммунизме,
хотя бы в дружелюбии прожить.
На звёзды мы не смотрим свысока,
немного покрутились у планеты,
сравнив себя с Создателем при этом.
В мирах иных летать – кишка тонка.

Пожалуй, Вы, действительно, фантаст,
предвидения Ваши так неверны,
не то, что откровения Жюль Верна,
вот, кто вам фору в нашем веке даст.

Где ты, счастье моё далёкое,
долгожданное синеокое?
Напои моё сердце нежностью,
чувств проснувшихся неизбежностью.

И впусти в меня солнце алое,
предзакатное, небывалое,
пусть горит оно, ненаглядное,
величавое и громадное.

Ты ушёл от меня, за окном стыла чёрная мгла,
и тоска моё сердце тогда постепенно сжигала.
Ты ушёл навсегда, и я плакать уже не могла,
лишь сидела одна и запоем романы читала.

Но прошла эта ночь, а потом ещё много ночей,
и я стала другой и про прошлое не вспоминаю.
Мне понравилось быть в этой крохотной жизни ничьей,
снова счастлива я и стихи про любовь сочиняю

Я в уголки холодных губ
тебя при встрече поцелую
заговорю, как околдую
и прежней стану как-то вдруг.

И будет трудно осознать,
как жить сумели друг без друга,
ведь страшно выглядит разлука,
нас заставлявшая страдать.

Судьбу нам без толку корить,
что делать, если жизнь такая.
В любви земной так мало рая,
без слёз немыслимо любить.

По ступенькам скрипучим и шатким
лунным вечером я поднимусь,
обниму тебя крепко и сладко
и сквозь слёзы тебе улыбнусь.

Нам не стоит в любви объясняться,
мы об этом узнали давно.
Не хочу ни на миг расставаться,
но нам вместе быть не суждено.

Паутина сумерек
виснет за окном,
я читаю старенький
пожелтевший том.

В нём роман чарующий
рыцарских времён,
чувств каскад волнующий
вызывает он.

Дам высокородные
гордые черты,
речи благородные,
золото тафты.

Короля величие,
титулов игра,
странные обычаи,
ритуал двора.

Замка залы мрачные,
и роскошный пир,
сложный и удачливый
рыцарский турнир.

Там же леди юная –
розовый букет,
и такой под лунами
не было и нет.

Лютни звуки нежные
зародили вновь
пылкую безбрежную
страстную любовь.

Всех заклятых недругов
юноша сразит,
их союз супружеский
Бог благословит.

Нам нужна, конечно же,
память о былом,
те мужчина с женщиной
спят смертельным сном.

Автор сам отправился
Господу служить,
лишь роман блистательный
продолжает жить.

Хочу в глухой деревне летом
душой и телом отдыхать,
очнувшись с солнечным рассветом
под петушиный хор вставать.

Напившись молока из кринки,
поев с малиной пирога,
спешить по узенькой тропинке
туда, где катится река.

В одном цветастом сарафане
от лёгкой свежести дрожать,
в ещё слоистые туманы,
смеясь от радости, вбежать

И в час, волшебствами объятый,
подвластный только красоте,
купаться долго в розоватой
и непроснувшейся воде.

Потом – в луга, без промедленья,
впервые выйдя на покос,
работать до изнеможенья
под гул шмелей и звоны ос.

А к ночи, выйдя на гулянье
в дощатом клубе допоздна,
плясать с кудрявыми парнями,
да так, чтоб пела тишина.

И будто не было печали,
и будто не было тоски,
лишь бы стучали и стучали
о пол дощатый каблучки

Хочу в глухой деревне летом
душой и телом отдыхать,
очнувшись с солнечным рассветом
под петушиный хор вставать

Знай же, я люблю другого,
и всегда ему верна,
только больше не готова
в жизни мучаться одна.

Так прими мои печали,
так впитай мою тоску,
испытай, что испытали
мы с любимым на веку.

Я люблю тебя, слышишь,
без меры люблю, беспричинно,
только лишь оттого,
что живёшь ты со мной на земле.
Ты единственный в мире
и самый желанный мужчина,
что автограф, шутя, нацарапал
на сердце, как на хрустале.

И снов моих пророческие знаки,
и голос крови в теле, в глубине,
и чувства зацветающие злаки –
всё это стало явственно во мне.

Душа моя смятением струится,
во мраке подсознания дыша,
и сердце, словно пойманная птица
забилось, звуки мира заглуша.

Ах, если бы, сверкнув, в меня вонзился
старательно отточенный кинжал,
чтоб дух от тела пут освободился
и, наконец, совсем свободным стал.

Ах, если бы предательские руки
мне плоть крупицей яда обожгли,
кричала б я, испытывая муки,
но больше не увидела Земли.

Но ты, ты, на убийцу непохожий,
меня изранил яростней, страшней
и яду дал, и душу уничтожил,
обезоружив нежностью своей.

Розовый Амурчик голубые глазки,
крылья золотые скромно опустил,
о любви красивой мне на ушко сказки
с вкрадчивостью сводни долго говорил.

Взглядами своими сердца перебои
вызвал очень быстро и, набравшись сил,
в лук посеребрённый с тонкой тетивою
золотые стрелы ласково вложил.

И меня, наивный, пожалел немного,
грудь мою пронзая, чтоб могла любить.
Я же так хотела маленького бога
за такой подарок лишь благодарить.

На улице фиалки продают,
букетики дрожат в больших корзинах.
Я знаю и в твоём лесу, в низинах
Они сейчас меж кочками цветут.

Наверное, волнуешься и ты,
вдыхая запах чувственный и тонкий,
с улыбкой жизнерадостной ребёнка
срываешь эти нежные цветы.


Ты вспомни обо мне и загрусти,
махни, не размышляя в шумный город,
чтоб этот ароматный свежий ворох
мне в трепетных ладонях привезти.

По мягким мхам войдём в старинный бор,
где сосны, как огромные колонны,
где в небе непроснувшемся бездонном
их ветви сложный выткали узор.

Повсюду сумрак утренний живой
и в пятнах солнца – капельки брусники,
здесь изредка услышишь птичьи вскрики,
и можно наслаждаться тишиной.

Вдали между деревьями – просвет,
в него войдя, застынем в изумленье –
то озеро в зелёном обрамленье,
как зеркало, прозрачный ловит свет.

Немного посидим у тростников
в восторге от природного изыска,
любуясь на раскинутые низко
роскошные плетенья пауков.

Покинем лес, усталые слегка,
пропахшие сосновым ароматом,
и, тронутые розовым закатом,
до дома нас проводят облака.