Мы были эльфами когда-то
в далёком радужном краю,
я часто вспоминать люблю
сны отцветающего сада.

Переливаясь при луне,
гирлянды бабочек летали,
на наших пальцах трепетали
и пропадали в вышине.

Ты помнишь горные ручьи,
их воды-токи ледяные?
Там жили рыбы золотые,
свет излучавшие в ночи.

Ты помнишь крылья за спиной
полупрозрачные, живые,
полёты в рощи вековые
и наслажденье высотой?

Мир сверху виделся другим –
густые колыхались кроны,
гамак ветвей переплетённых
был часто ложем нам двоим.

Мы пили самый сладкий мёд,
плодов душистых мякоть ели,
мы музицировали, пели,
смеясь, водили хоровод.

Нам очень нравилось порой
скользить на лодках по каналам,
внизу подводные порталы
искрились тайной неземной.

Мы наслаждались красотой
холмов, долин и водоёмов,
их полихромных окаёмов
и водопадов высотой.

Могли, меняя облик свой,
среди русалок жить и гномов,
нырять в лесной стоячий омут
или скитаться под землёй.

И, став невидимыми вдруг,
с людской толпой соединиться,
прохожим вглядываясь в лица
и, мысли их читая вслух.

Мы знали много древних рун
и заклинаний, и обрядов,
могли найти любые клады,
пусть даже спрятал их колдун.

Природу понимали так,
что разговаривали с нею.
Ни на секунду не старея,
совсем не ощущали страх.

Мы были эльфами когда-то
в далёком радужном краю,
я часто вспоминать люблю
сны отцветающего сада.

Хочется согреть в своих ладонях
ягоды замерзшие рябины.
Снова землю поцелуем тронул
и обжег голубоватый иней.

Клен стоит, закидывая ветви
прямо за церковную ограду,
он как белый ангел - светлый-светлый,
прилетевший к нам со звездопадом.

Видит клен, как травы спят в сугробах,
сохраняя жизнь свою земную,
слышит, как доносится из окон
славословье хора: «Аллилуйя!»

После службы выйдут прихожане,
причащенные христовой кровью.
Он помашет каждому ветвями
и одарит каждого любовью.

Я умела летать. Разве вы никогда не умели?
Сквозь слои облаков я стремилась решительно ввысь,
но, промокнув насквозь, мои крылья, увы, тяжелели
и тянули к земле, не давая в пространство нестись.

Тело было легко, словно я стрекоза или муха,
мой недолгий полёт всё казался несбывшимся сном.
О, планета моя, мы не можем пока друг без друга,
но я вновь улечу. Ты - любимый, но временный дом.

Травы спрятались снова под снегом,
что надежно их скрыл до весны,
мир насытил себя белым цветом,
смотрит долгие зимние сны.

Холод землю собой обжигает,
ветер грустную песню поет.
О тебе я, как прежде, мечтаю
под березами, вмерзшими в лед.

Там, где тонкая осока
нежно трогает волну,
клен красивый и высокий
долго смотрит на луну.

И до самого восхода
он задумчив, как поэт,
и в ночных текучих водах
тонет стройный силуэт

В небо, словно в обитель святую
много лет очень часто смотрю.
Алилуйя, Господь. Алилуйя
Сотворившему Землю мою.

И Тебя словословить, ликуя,
никогда не устанут уста.
Алилуйя, Господь. Алилуйя,
Испытавший мученья креста.

В белых храмах иконы целуя,
вновь вкушу Твою плоть, Твою кровь.
Алилуйя, Господь. Алилуйя
Излучающий миру любовь.

Свою веру Тебе адресуя
преклоняет главу Человек.
Алилуйя, Господь. Алилуйя
Искупившему горестный грех.

Огромные гирлянды фонарей
мерцают, словно россыпи брильянтов,
мой город предстаёт вечерним франтом,
шокирующим роскошью людей.

Вибрируя над толщей древних вод,
луна ныряет в тёмные глубины,
и след её серебряный и длинный
притягивает, манит и зовёт.

Сокровища Софийской стороны
единственны, таинственны и зримы,
им шепчут волны рюриково имя,
сокрытое в покоях глубины.

Оброс давно чудесный саркофаг
подводными растеньями и илом,
река – его холодная могила,
все тайны погрузившая во мрак.

Горбатый мост, изогнутый, как лук,
откроет вид на старое торжище,
вас втянет Ярославово дворище
в своих дорожек вымощенный круг.

Здесь тоже обитает тишина,
здесь в храмовые окна смотрят звёзды,
на клумбах ароматом дышат розы,
аркада белым призраком видна.

На набережной - мир литых скульптур,
они, наверно, каждому знакомы,
их тени окружают невесомо,
сплетая свой изменчивый ажур.

И, если долго двигаться вперёд,
к вам выйдет неожиданно навстречу,
прожекторами яркими подсвечен,
сам Невский-князь в плаще своём вразлёт.

Бродите же до самого утра
по улицам, по паркам и по скверам,
нет в городе внушительных размеров,
но есть веков столкнувшихся игра.

Из рук твоих возьму легко
кувшин прохладный и высокий,
парное выпью молоко,
полынным пахнущее соком.

И поцелую, рассмеясь,
тебя в подставленную щёку,
и слов твоих любовных вязь
мне сердце опалит ожогом.

Трогает рябина сумерки зимы,
ветви опуская в рыхлые снега,
серебрятся грустью дальние холмы,
и уныло дремлют на лугу стога.

А луна на небе ведьмой ворожит,
зажигая звёзды в чёрной вышине,
свет её холодный мир обледенит,
и узоры вышьет белым мулине.

Всё оцепенело, замерло вокруг,
инея кристаллы сказочно чисты,
нынче очень тихо, нет обычных вьюг.,
и царит молчанье в мире красоты

По пояс – рыжая трава,
крылатится закат,
и очень нежные слова
в моей душе звучат.

Летают всюду светляки,
зеленые огни,
и так похожи на цветки
волшебные они.

И близко – ржание коней,
и запахи костра,
и ярких всполохов-огней
чудесная игра.

На небе – дальние миры
ввысь полететь зовут,
и молодые комары
про бытиё поют.

Нудный мелкий неуютный
вызывает дрожь,
целый день почти что сутки
миром правит дождь.

Небеса линялой тряпкой
мокнут от воды,
в темных облаках-заплатках
мало красоты.

На земле – повсюду лужи,
солнца нет, как нет.
Нам весной совсем не нужен
осени портрет.

И снова осень все дороги
ковром из листьев замела
и с гордым взглядом недотроги
в аллею старую вошла.

Роскошной женщиной явилась,
несущей поздние цветы,
чтоб сердце каждого забилось
от этой яркой красоты.

В плаще, подбитом горностаем,
с копной каштановых кудрей,
она дождём повелевает,
бродяга-ветер служит ей.

Она явилась к нам царицей,
власть излучает тёмный взгляд.
Вспорхнёт, взовьётся, закружится,
приказ услышав, листопад.

Твоё прерывисто дыханье
у уст моих,
ресниц тревожно трепетанье
таких густых...

В глазах мелькают отраженьем
мои черты,
и сладко это напряженье
в тисках мечты.

Миг - и разрушатся преграды
(люби, чаруй),
и, как желанная награда -
твой поцелуй.

Изящна высока стройна
в плаще пурпурном с горностаем,
за ней летают птичьи стаи,
ей улыбается луна.

Блестит красавицы венец –
в нём изумруды и рубины,
на тонких пальцах, очень длинных
сияют обручи колец.

На шее – пышное боа,
в ушах – тяжёлые серёжки,
стучат подковки на сапожках,
и грудь сжимают кружева.

Она под крышею зонта
гуляет по пустым аллеям
и с каждым шагом пламенеют
деревьев блёклые цвета.

Опять весна. Три ангела слетели
с небес высоких светло-голубых,
весна сошла с картины Боттичелли,
я узнаю твой вечно юный лик,
твоей листвы прозрачные одежды,
твоих волос цветочный аромат,
твоей улыбки чувственную нежность
и ожерелий розовый каскад.
Ты не одна. Твоя прекрасна свита.
Ручьи, лучи, капели – все для них.
О, как сияет солнца жаркий слиток –
Твой нареченный царственный жених!

Коломбина постарела -
узок кринолин,
и обрюзг душой и телом
рыжий арлекин.

Надоели представленья,
шум и суета,
чей-то смех, и чье-то пенье,
яркие цвета.

Меж облезших декораций
уж который год
без восторгов и оваций
действие идет.

По привычке тут играют,
и паяц седой
свои реплики кидает
в зал полупустой.

Смотрят зрители на этот
бесполезный труд,
тянут соки из пакетов
и поп корн жуют.

Колокольчиков сиреневые чаши
наклонились, тяжелея от росы,
луг стал белым от некошеных ромашек,
очень ярких в эти ранние часы.

Я по пояс утопаю в разнотравье,
платье влагой, аж по пояс измочив,
солнца шар на горизонте вырастает,
всю округу алым цветом озарив.

И с песчаного знакомого обрыва
кинусь в озеро, пугая стаи рыб,
и тростник мной залюбуется ревниво,
и застынет ветер, крылья опустив.

Выйду, брызгами хрустальными одета
освежившаяся, с мокрой головой.
Убегу в свое ликующее лето,
хорошо счастливой быть и молодой.

Глазами ведьмачки, дремучими, словно болота,
взглянула в глаза мне, и вздрогнула темная кровь,
и липой запахло. Казалось невидимый кто-то,
к коленям припав, зашептал про земную любовь.

И так захотелось в сады из цветущих черемух,
где юное солнце на юном восходе встает,
где женское счастье, тепло улыбаясь, знакомо
на старой скамье моего появления ждет.

В переплетенье гибких ив,
в корягах чёрных и горбатых
есть мимолётности изгиб
и вечной жизни отпечаток.

И всюду, только посмотри –
очарованием объяты
и роскошь радостной зари,
и страстность грустного заката.

Ты далеко, ты очень далеко,
ты не один, и я об этом знаю,
но все равно тебя я вспоминаю
и вспоминать приятно, и легко.

Быть может, ты совсем не так хорош,
как я себе надумала когда-то.
Расстались мы, и я, признаться, рада,
что без меня спокойно ты живешь.

Я не хотела стать твоей женой,
наверное, судьбу не угадала,
была глупа, другого обнимала.
Утраченный, будь счастлив. Бог с тобой!

На лежанке прилягу у печки,
буду нежиться в зимнем тепле
под мерцанье истаявшей свечки.
что коптит на дощатом столе.

Мне в дупле было так неуютно,
мерзли лапки, и уши, и хвост,
я ворочался в нем поминутно,
пряча в шерсть засоплививший нос.

А теперь я лежу на подушке
(как она и бела, и мягка),
молока нахлебался из кружки
и с капустой поел пирога.

Очень хочется песни мурлыкать.
Эй, хозяева, быстро в кровать,
Скоро станет спокойно и тихо,
И вам сразу захочется спать.

Подарите мне чуточку ласки,
я останусь у вас до весны,
подарю вам чудесные сказки
и цветные волшебные сны.

Отдохни от своих скитаний,
посиди у моих колен,
я хочу, чтоб попал ты, Саня,
в мой чарующий сладкий плен.

Я люблю тебя так же сильно,
как три года тому назад,
когда чувств твоих эскадрилья
стала лучшей из всех наград.

И теперь вспоминаю часто
осторожную нежность рук,
ощущенье земного счастья
и весенний сердечный стук.

Так чего я ещё хотела?
Ты вошёл в моей жизни сад,
удержать тебя не сумела.
Кто же в этом был виноват?

Он любит запах скошенных лугов
и спит в стогах, как будто на перине,
а взгляд его пронзительный и синий
вас довелёт до одури, без слов.

Над ним всегда летает много птиц,
садящихся на плечи и на руки -
дрозды и совы - пёстрые толстухи,
и воробьи, и множество синиц.

На шляпе примостился соловей,
из ворота выглядывают сойки,
сороки, уморительны и бойки
трещат, увидев издали людей.

Прозрачным станет вдруг луговичок,
начнёт работать вместе с косарями,
и травы дружно лягут под ногами
налившиеся, вызревшие в срок.

Седой крестьянин на закате дня
поклонится невидимому духу,
отрежет хлеба свежую краюху
и скажет: «Благодарность от меня».

И ночью, под ущербною луной
нечистый угощеньем насладится,
а крошки он своим подарит птицам,
когда восход растает золотой.

Лапы пышные в иголках -
красота из всех красот,
замечательная ёлка
во дворе у нас растёт.

Перед праздником весёлым,
перед первым января
соберётся после школы
вместе наша ребятня.

Кто-то ветки обвивает
сетью лампочек цветной,
ну, кто-то украшает
их блестящей мишурой.

Дети вешают игрушки,
что хранились до поры:
звёзды, шишки и хлопушки,
и снежинки, и шары.

Вьются кудри серпантина,
льётся дождик золотой,
а внизу в тулупе длинном
дед Мороз стоит седой.

Мы от ёлки в восхищенье,
улыбается народ,
всем подняли настроенье.
Наступает Новый год!

Волосы цвета сусального золота
свиты в тугие спирали кудрей,
кожа тончайшего шелка нежней,
все в тебе чувственно, все в тебе молодо.

Руки прижав кулачками к груди,
стянутой тканью дешевого платья,
ты исступленно глядишь на распятье,
что-то шепча и не в силах уйти.

Часто тебя окликают в толпе,
но ты теперь различаешь лишь стоны,
горе — немыслимо, горе бездонно,
не умещается горе в тебе.

В чаши глубокие глаз голубых
жутко смотреть, до чего же огромны.
Там, на кресте задыхается темном
тот, кто грехов не имеет своих.

Как он истерзан, и как одинок,
выглядит страшно обвисшее тело.
О, как лицо твое вдруг помертвело,
умер, распятый твореньями Бог.

В одеждах розовых заката
стоит рябина у пруда,
и туч небесных череда
похожа на овечье стадо.

Рябина в пышном цвете вся
в воде стоялой отразилась,
и в красоту ее влюбилась
я просто, мимо проходя.

Потемнела листва,
стало грязно и сиро,
птицы прячут тела
в гнёзда – чёрные дыры.

Ни светло, ни темно,
только очень просторно,
ветер бьётся в окно
тяжело и упорно.

Серый день, серый дождь,
тёмно-серое небо,
и ни плох, ни хорош
дня прошедшего слепок.

Надоело грустить,
ждать зимы надоело.
Скоро ль будем входить
в мир оснежено-белый.

С хрустом ломкого льда,
с резкой чёткостью линий
снизойдёт красота,
снизойдёт и застынет.

В чашах литых канделябров
длинные свечи чадят.
Утро наступит назавтра,
мир позабудет закат.

Розовый жёлтый и красный,
яркий, как чистая медь.
То, что казалось прекрасным
скоро должно умереть

Дождем рыдает высота,
все лужи в ряби.
Раскрылись серые врата
небесной хляби.

Усталый гром, набравшись сил,
рокочет строго.
Наверно, кто-то разбудил
Илью-пророка.

Земля разбухла от воды,
отяжелела,
и молний тонкие жгуты
ей ранят тело.

Они, зигзагами двоясь,
зажгли полнеба,
и превратилась всюду грязь
в волшебный слепок.

Но вдруг взорвалась тишина
таким раскатом,
как будто рыкнул сатана
из бездны ада.

И хлынул ливень, встал стеной,
ярясь, затопал.
Наверно, точно был такой
во дни потопа.

И страшно выглянуть в окно,
темно как ночью.
Грозы стоялое вино
бурлит, клокочет.

А через час иль через два
в небес оконца
вновь облака, как кружева,
пропустят солнце.

И все деревья и кусты,
листвой повиты,
так одинаково чисты,
вздохнут умыты.

Высокой радуги цвета
сойдут, линяя.
Одна исчезла красота,
пришла другая.

Какая нынче земляника –
сладка, как мёд.
Меня к поляне невеликой
тропа ведёт.

Лесной ручей, такой лучистый
журчит, поёт,
стук дятла, птичьи пересвисты,
шмеля полёт.

Вот небо брызнуло весёлым
слепым дождём,
запахло смолами, ментолом,
сосной, хвощём.

И столько было ягод спелых
в траве густой,
что два часа я не хотела
идти домой.

Я войду в обнимку с ветром
в мир некошенных лугов
и нарву себе в букеты
ярко-синих васильков.
В память сердца зарисую
всё, что вспомнить я смогу -
речку быструю лесную,
яркой радуги дугу,
мох пушистый и блестящий,
в нём – брусники огоньки,
лес, листами шелестящий,
у подворья – лопухи,
сладкий запах иван-чая,
танцы лёгкие стрекоз,
куст крапивы у сарая,
на дороге – стук колёс,
пенье птицы неизвестной
и жужжанье диких пчёл,
звон чудесный благовеста
и шиповника укол.
По тропинке потаённой
уведёт меня Христос,
солнце яркое короной
вспыхнет в кронах у берёз.

Опять весна рисует акварелью
свой нежный мир.
Ручьи, озера, реки посветлели.
раздались вширь.

Все ожило, согрелось, встрепенулось,
приняв весну,
и небо всем простором окунулось
в голубизну.

Впитали брызги краски ярко-белой
в лесу цветы,
и двери распахнулись до предела
в храм красоты.

Зеленый цвет насытил все оттенки
в листве, в траве,
и облака, как розовая пенка
на синеве.

И мне так жаль, что слишком быстротечен
весны мираж,
но вечной гениальностью отмечен
ее пейзаж.

Я не была твоей невестой,
женой назваться не смогла,
и мы недолго были вместе,
как два крыла.

Зима в секунду превращалась
в весенний сад,
когда с тобою я встречалась
и в снег, и в град.

И выли бешено метели
и щёки жгли,
но не они нам песни пели,
а соловьи.

Пусть это было ненадолго,
пусть всё прошло,
я склею памяти осколки
в одно стекло.

И время станет так прозрачно,
как будто нет
тебя забывших неудачных
прошедших лет.

Чёрно-белый графический мир,
мир из чётко очерченных линий:
липы ветками машут кривыми,
след по снегу – цепочкой из дыр,

истончённых сосулек семья –
сталактиты, висящие с крыши,
стая галок то дальше, то ближе,
и пятном на пруду - полынья,

и ручей, словно росчерк весны.
Как нежна ограниченность красок!
Красота рождена из контрастов,
из нарушенной вдруг тишины.

Мало света, но всюду, смотри,
разрастаются сотни проталин,
и на речке, посмертно печален,
снова светится лед изнутри.

Каждый, явно услышанный звук,
разрушенья печатью отмечен,
расставанье предчувствует встречу -
жизнь свершает положенный круг.

Какая осень! Ночи долги,
округа пламенем горит
и, разбиваясь на осколки,
дождь лужи серые рябит.

Он растревожен, он в печали –
забыть про лето нелегко,
боится, бедный, ведь не знает
о зимних вьюгах ничего.

И, как обиженный ребёнок,
он тихо плачет, одинок,
полупрозрачен, очень тонок,
до удивленья многоног.

Зима оденет вновь корону
и дождь, замёрзнув, полетит
остекленевший окрылённый,
и красотой обворожит.

Ручеек стрекочет струйкой маленькой,
слышу марта юношеский альт.
Вновь сосулек падают хрусталики,
гулко разбиваясь об асфальт.

Белыми тугими колокольцами
светится подснежников семья,
и проталин пятнами и кольцами
дышит повлажневшая земля.

Ветер пахнет чудом пробуждения,
ловит солнца брызги на лету.
Так весна в большом порыве гения
к жизни пробуждает красоту

Сиреневые сумерки зимы
потоками струятся в мою душу.
Нет, я покой рябины не нарушу,
не трону снежно-бархатной каймы.

А только полюбуюсь на неё
застывшую от холода, немую,
принявшую мороза поцелуи,
ушедшую в другое бытиё.

Она в моих останется стихах,
как хрупкая красавица, как чудо,
уйду в тепло, про стужу позабуду,
но унесу снежинки на губах.

Хорошо бежать по лужам.
Что за чудное занятье!
Ветер, ветер, ты мне нужен,
заключи меня в объятья.

Я твоя подружка, ветер,
весела и босонога,
мы с тобой свободы дети,
позови меня в дорогу.

Пусть нас тучи провожают
в очарованные дали,
там, наверное, летают
райских птиц большие стаи.

Там, должно быть, расплескалось
море цвета изумруда,
и базальтовые скалы
окружили это чудо.

Добродушные дельфины
здесь играют и резвятся,
яхты, шхуны, бригантины
мимо мчатся, мчатся, мчатся.

Ты скрипеть заставишь мачты,
с парусами раздуваясь,
и тела медуз прозрачных
приплывут к тебе, качаясь.

Мы разбудим жёстким штормом
всех существ в глубинном мире
и споём с ненастьем хором
так, чтоб громы нам трубили.

Чтобы молнии сверкали,
пронизав тугие волны,
чтоб мы бурю ощущали
каждой клеткой, жизнью полной.

Я твоя подружка, ветер,
молода, зеленоока,
ты меня недаром встретил,
позови с собой в дорогу.

Пятилепестковое чудо,
сиренево-розовый цвет.
Конечно же, я не забуду
забрать вас в свой летний букет.

Вы лучшие краски восхода
впитали. Расти и гори.
На фоне пастельной природы
нам дарите краски зари.

Вас нужно срывать осторожно,
чтоб не поломались в руках.
И пусть вы совсем не роскошны,
вам место найдется в стихах.

Трагедия, сокрытая в тебе
страшнее сотни тысяч На картину Пабло Пикассо «Любительница абсента».одиночеств,
не нужно прорицаний и пророчеств
в давно уже загубленной судьбе.

Когда смотреть на мир так тяжедо,
что разум отрекается от тела,
абсент налит, и кружка запотела,
а мир - кривое блёклое стекло.

Враждебно всё, к чему ни прикоснись,
внутри трепещет сжатая пружина.
Художник, хороша твоя картина,
в ней смерть души, верней, духовный криз.

Не высказать всю боль, всю драму вслух,
есть глубоко запрятанные чувства,
их может обнажить одно искусство,
когда зациклен твоей скорби круг.

Зимой в природе как-то тише,
и как-то сказочней кругом,
как будто мир волшебник вышил
на небе бело-голубом.

Пейзаж, исполненный печали,
что так чудесна, так легка,
ведь я всем сердцем ощущаю,
как подо льдом течёт река

Ночь. Голубоватая луна
целовала землю своим светом,
сев на подоконник, я одна
очень долго созерцала это.

За моим распахнутым окном
звёзды, как светильники мерцали,
не хотелось думать ни о чём,
космоса разглядывая дали.

Но взорвалась радиоволна
музыкой великого Равеля,
и запела рядом тишина,
и миры далёкие запели.

Захотелось верить в красоту,
захотелось всё начать сначала.
Я о том спросила высоту,
и она устало промолчала.

Целует холод ноги, руки, плечи,
он нынче так настойчив, даже груб,
я чувствую ожоги жёстких губ,
не в силах избежать ненужной встречи.

Под лёгкой кофтой трудно не дрожать
и хочется скорей к камину, пледу,
пить чай, вести неспешную беседу,
уютно на диване подремать.

Пусть тело наливается теплом,
а сон плохие мысли растворяет,
и пусть сентябрь по улице плутает
с дождём и ветром за моим окном.

Мир поглотила чернота,
задув закат розовокрылый.
Ночь лужи тонким льдом покрыла
и перепутала цвета.

Все потеряло облик свой –
скамьи, фонтаны, клумбы, зданья,
от них остались очертанья,
чуть освещенные луной.

В такой глубокой тишине
все звуки резки и случайны,
и в каждом шорохе есть тайна,
необъяснимая вполне.

Пустые улицы длинны,
их фонари так тускло светят.
Ах! Эту ночь и не заметят
все те, кто спят и видят сны.

Россия, я тебя люблю
невыразимою любовью
и, если надо будет, кровью
твои березы напою.

Лица невиннейший овал,
движения ленивой кошки,
глаза огромные, как плошки,
где зелье кто-то настоял.

Так выпей за глотком глоток
его тягучую отраву,
и потечет волной кровавой
по венам страсти древний сок.

И Темный Князь взойдет к тебе,
к ногам прильнет библейским змием,
свивая кольца золотые
на белой сброшенной фате.

И звезды, полночи каприз,
с небес свисающие слитки,
порвут невидимые нитки
и полетят каскадом вниз.

Я люблю отягченные вишни.
опустившие ветки в траву.
Хорошо бы под вечер неслышно
соловья наблюдать сквозь листву.

Я люблю голубую прохладу
наших северных грустных озер,
отражающих выгибы радуг
и закатов летящий узор.

Я люблю журавлей длинноногих
на болотинах, выстланных мхом,
зов их жалобный в небе высоком,
треугольник с седым вожаком.

Я люблю скирды толстые сена
в опустевших за лето лугах,
сладкий запах цветочного плена,
и ромашек охапки в руках.

Я люблю лошадей утомленных,
гривы в серой дорожной пыли,
пьющих теплую воду затонов
или ржущих протяжно в дали.

Я люблю деревенские храмы,
где все стены пестры от икон,
облик старых погостов с крестами,
с колокольни несущийся звон.

Красота этой периферии
отпечаталась в душу мою.
О своей ненаглядной России,
лишь с восторгом в стихах говорю

Поток вибрирующих струн
при фонаря вечернем свете
мерцал, как сотни малых лун
и в темноте так был заметен.

И пел, как лира этот дождь,
был ослепителен и ярок,
и всем казалось – он похож
на ранней осени подарок.

Вспорото небо
майской грозой,
над головой –
всполохи света.

И из прорехи –
пей, пока пьешь –
бешеный дождь
в виде утехи.

Ветер – всесилен,
отроку – стать,
надо летать,
если есть крылья.

Неразбериха
выдохлась быстро,
стало так тихо,
стало так чисто.

Фиалок полный наберу подол,
сплету венок, он будет синим-синим
и, стройною, затянутой в муслине
приду на луг, звенящий песней пчёл.

Здесь столько солнца, даже в облаках,
а травы так длинны и шелковисты,
как будто этот мир пуантилисты
писали на мелованных холстах.

Вокруг перемешались все цвета
бесчисленные, яркие, живые,
и смотрят вниз пространства голубые,
и восхищеньем дышит высота

Вечер, вечер, какой ты красивый,
дня вершится привычный распад,
обжигает край неба закат,
угасающий неторопливо.

Красный, розовый и золотой.
Как палитра природы богата!
В ней – преддверие будущих радуг,
изгибающихся дугой.

Сумрак ткет свою зыбкую сеть,
превратившись на час в шелкопряда,
чтоб алмазами древнего клада
стали звезды на небе гореть.

Всюду массой темнеет листва,
тяжело на ветру шевелится,
обрамляя простор композиций
в восхитительные кружева.

О. как много сейчас соловьев
в тишину свои трели вплетают,
и природа вокруг обретает
облик райских забытых садов.

И отсюда я, нет, не уйду.
Пусть прохлада на плечи мне ляжет.
Скоро ночь свою сказку расскажет,
Красота породит красоту.

Я не люблю, не люблю, не люблю,
что захочу позабыть, позабуду,
стану осознанно душу свою
снова хранить в непрозрачных сосудах.

Можешь в глаза мне надменно смотреть
темными лживыми злыми глазами.
Знай, не смогу от тоски заболеть,
знай, не смогу обольщаться словами.

Ты преподал хладнокровно урок
той, что была пред тобой беззащитна,
понял один лишь всезнающий Бог,
что в моем сердце отныне разбито.

И научил меня жуткой игре –
чувства чужие остывшим - забава,
стоило лишь от страданий прозреть,
я заслужила на мщение право.

Нет, не люблю тебя и потому
не заплачу тебе тем же, немилый,
не заплачу никогда, никому.
Да, и зачем мне? Я все позабыла.

Как много нынче тоненьких стрекоз
над гладью пруда
цветов сапфира, кумачёвых роз
и изумруда.

Они над застоявшейся водой
то зависали,
то яркой беззаботною гурьбой
стремглав летали.

Мне нравится за ними наблюдать,
текут минуты,
здесь душу посещает благодать -
и это чудо.

Неуклюжий и чумазый,
с лысой головой,
очень падок на проказы –
дядька Дворовой.

День-деньской на сеновале
полежать не прочь,
чтоб его не увидали,
колдобродит в ночь.

Всю скотину в подчиненье
держит дух-чудак,
в дом не входит, даже в сени,
даже на чердак.

Любит он во всём порядок,
потакать изволь.
И на угощенье падок –
съест и хлеб, и соль.

Был на днях забавный случай -
сильный дождь хлестал,.
затянули небо тучи,
грозно гром ворчал.

Рассердившись на ненастье,
забрела во двор
к тётке Шуре бабка Настя
растрезвонить вздор.

Зацепились языками,
обсудили всех,
разбранились тут же сами.
Просто смех и грех.

Так неистово ругались
(нет, чтоб разойтись),
и руками размахались,
чуть не подрались.

Да, соседки начудили
(долго ль в суете),
ну а духа разозлили,
значит, быть беде.

Не выносит он раздоров,
ненавидит крик,
в тишине живёт, к которой
сызмальства привык.

Разве свинка хрюкнуть может,
Крыса прошмыгнёт,
пёс залает на прохожих,
да мяукнет кот.

Дворовой под эти звуки
любит похрапеть,
только вопли, ор и стуки
не готов терпеть.

Утром вставши спозаранку
дел в сарай вошёл -
на полу разбиты банки,
весь изгажен пол.

Вилы сломаны, зазубрен
старенький топор,
искорёжен и загублен
лодочный мотор.

В хлев хозяин наш метнулся.
Что же видит там?
Бык испуганно брыкнулся,
всюду грязь и хлам.

У коровы вымя пусто,
конь тревожно ржёт,
недозревшую капусту
козочка жуёт.

В огород забрёл бедняга -
пот прошиб его,
кроме батуна и мака
нету ничего.

Разве кто-то мог представить,
мог предположить,
что способен дух слукавить,
даже отомстить.

Сообщить вам буду рада,
юные друзья,
в жизни ссориться не надо,
обижать нельзя.

Сплетни прилипают,
как пиявки к душам,
злобу разжигают,
добродетель душат.

Травят непокорных
ядами своими.
Там, у речки Черной
Пушкин дрался с ними.

Выстрел. Кровь пылала
ярко-алым кругом.
Муза прилетала
попрощаться с другом.

Как она страдала –
поседели косы,
на стихи роняла
солнечные слезы.

Знала, светлый гений,
что прожил немного –
из других селений,
из других чертогов.

Положи мне на сердце печать,
дай любовью сполна насладиться,
оберни же мой дух в багряницу,
белых ангелов вызови рать.

Ты роскошному кедру подстать,
что к бездонному небу стремится.
Чтоб сидеть на ветвях твоих птицей,
я смогла научиться летать.

Все отдам свои ласки тебе,
моё лоно - вместилище рая,
ведь от чувств своих изнемогаю,
растворяясь в твоей красоте.

Да, теперь я умею желать,
ну, а раньше, увы, не умела,
Вновь возлюбленной стать захотела,
положи мне на сердце печать.

Прекрасна ночь и мириады глаз
невидимых из тьмы глядят глубокой,
они не появляются до срока,
но знают всё постыдное про нас.

И вот наступит месяц, день и час,
когда прольётся чаша гнева Бога,
и будет не укрыться от потока,
который чёткий выполнит приказ.

Свершиться Откровенье Иоанна,
ведь в нём, увы, и йоты нет обмана.

Как долго ты, прелестник молодой
мечтам о нежной донне предавался,
в тавернах от бессилья напивался,
горланил серенады под луной.

Вы слышали, что этою весной
вдруг донна расцвела, каке это древо
и тягостно её тугое чрево,
и счастлив стал её супруг седой.

Закончились под окнами распевы,
мир замка напитался тишиной.
Хоть этот анекдотец с бородой,
над ним смеются, как и встарь,без гнева.

Как долго ты у озера в ночи
сидел у ног разбуженной Мальвины
и видел глаз огромные глубины,
а в них – луны бродячие лучи?

И ухали окрестные сычи,
и и тьма писала чудные картины,
и светлячки летали цепью длинной
волшебными подобьями свечи.

Слова любви искрили, горячи
и разбивали равнодушья льдины.
Ты радовался, юный Арлекино,
ведь к сердцу милой подобрал ключи.

Супругу дома долго ждал Пьеро,
крапал стихи, зажав в руке перо.

Я не люблю ни джаз, ни рэп,
мне больше по душе Бетховен,
мой мир духовный многословен,
но он не глух, и он не слеп.

Не нужен нам супрематизм.
Что примитивен до абсурда,
ведь преломляет жизни чудо
талант, как галерея призм.

Есть Возрожденье, господа.
В искусства горние чертоги
вход разрешён, увы, не многим,
абсурд же сгинет без следа.

Кто искажает божий мир,
творцом себя провозглашая,
порою так далёк от рая,
как от дворца простой сортир.