И наклонившись над тобой,
когда тебя зарежут в драке,
я буду очень, очень плакать
и гладить волосы рукой.

Ах, нет! Не плакать, закричу
о том, что всё несправедливо,
о том, что я тебя сгубила,
о том что жить я не хочу.

И поцелую мёртвый рот
и нож холодный и кровавый,
поняв, что боль моя – отрава
и что она меня сожжёт.

О, как помню дорогу ночную,
вдоль дороги - большие столбы,
где я шла в неизвестность, ревнуя,
до страданья, до слез, до мольбы.

И весь мир мне казался нелепым,
в сердце черная ныла беда.
Я прощалась с тобой до рассвета
навсегда, навсегда, навсегда.

И так пусто, так холодно было,
и одно оставляло без сил:
то, что я тебя сильно любила,
ну, а ты… Ты давно разлюбил.

Ты – мой ангел, не принятый миром,
чернокрылый земной херувим,
твоих чувств золочёная лира
никогда не играла другим.

Не нашедший приюта скиталец,
и однажды я вдруг поняла,
что в душе твоей светится сталью
незабытой обиды игла.

Припаду к твоему изголовью,
захочу твою боль разделить
и елей из любви приготовлю,
чтобы раны твои умастить.

Как розы летние пышны
и ароматны,
под властью ночи и луны
нежны и статны.

Вокруг дрожала тишина,
молчали птицы,
и я смотрела долго на
твои ресницы.

Они в полумраке глаза
легко скрывали,
сникали, словно паруса,
и трепетали.

Но вдруг взмахнули веера,
под ними – звёзды.
Благоухали до утра,
клонились розы…

На замок мрачный за рекой
она глядеть не захотела,
тяжёлый перстень родовой
на руку рыцарю одела.

А он, молчание храня,
предвосхищая путь тернистый,
нагнулся с рослого коня,
ей срезал локон золотистый.

И ускакал тот воин вдаль,
и вслед смотря ему уныло,
она заплакала, печаль,
в глазах, как в зеркалах, застыла.

Молчишь, а я чего-то жду,
опять на лучшее надеюсь,
вдруг я в тебе себя найду,
вдруг быть возлюбленной сумею.

И вижу вновь, глаза твои
полны и нежности, и грусти,
мужской таинственной любви,
что не оставит, не отпустит.

Пойми, что больше не уйду,
да, и тебя не отпускаю.
Молчишь, а я чего-то жду.
Зачем, сама не понимаю.

Непрошенный, негаданный
пришёл и покорил
и душу не разгадывал,
так просто полюбил.

И, как ребёнка малого,
на руки свои взял,
потухшую усталую
в уста поцеловал.

И я прижалась к тёплому
и крепкому плечу,
боль, что внутри накоплена
тебе отдать хочу.

Ты, который - для всех,
ты меня в этот миг понимал.
Ты, который мой грех
всею кровью своею впитал.

У тебя – хищный взгляд,
и бесстрашный тигриный оскал,
ты умен и богат,
от любви никогда не страдал.

Ты, как сильный магнит.
Ты желаешь, и это закон.
Ты, познавший Лилит,
Казанова всех стран и времен.

Шел пустой разговор,
ты смеялся, шутил и кивал.
Как непойманный вор
ты меня в этот миг понимал.

Горячим потоком стремительной лавы
вливалась мне в сердце любовь,
собою она меня так обжигала,
что пламенем вспыхнула кровь.

И было мне страшно, и было мне больно,
весь мир изменился тотчас,
и стоном больших золотых колоколен
душа моя плачет сейчас.

Я разрезана любовью на две части
на себя и на тебя, мой дорогой,
нет мне муки изощрённей и ужасней,
чем расстаться и не видеться с тобой.

Если нет тебя, болею я жестоко,
знай, я на ночь нынче двери отопру.
Так приди скорее, мой голубоокий,
а не то я от страдания умру.

Взойду на каиново ложе,
не привыкать.
Нет, мы с тобою не похожи,
духовный тать.

Давно мучительно расторгла
я наш союз,
слова, звучащие так гордо
срывались с уст.

Ты мне наполнил тело ядом,
в него проник,
теперь со мной все время рядом
есть твой двойник.

Ты интерес утратил быстро
к моей душе.
Так почему на ней оттиснул
свое клише?

Ты изваял мое надгробье.
Что ж, так и быть.
Мне суждено твое подобье
всю жизнь любить.

Ты можешь не скучать по мне,
бродя по травам разноцветным,
не нужно доверять весне,
ведь это будет безответно.

Смотри нежнее на других,
свободных женщин очень много.
Мой мир поделен на двоих,
и для тебя в нем нет чертога.

Я закрою ставенки,
паренек кудрявенький.

Перед домом не броди,
в мои окна не гляди.

На гулянье я иду
не на радость, на беду.

И высок, и расхорош
под гармонику поешь.

Шелк рубахи ярко-ал,
снова ты меня обнял.

Мне не разрешает мать
ни любить, ни целовать.

Ты снова свёл меня с ума.
Как больно! Боже мой, как больно!
Где раньше стыла тишина –
трезвон волшебных колоколен.

Опять и дерзок, и красив,
и от тебя куда мне деться,
когда от сильных чувств земных
кричит и плачет моё сердце?

Ты – хулиган, ты – взбалмошный повеса,
ты дерзок от душевного огня,
ты полюбил три ангела, три беса –
азарт, тревогу мира и меня.

Я буду очень долго спать,
тяжелые задвинув шторы,
закрыв все двери на запоры,
ключи забросив под кровать.

На чуть прохладных простынях
лениво вытянусь, устало
и вспомню ясно, как ласкала
тебя, влюбленного, впотьмах.

Нет, нет, не стоит вспоминать,
пора забыться, в самом деле,
мне хорошо одной в постели,
теперь узка моя кровать.

Мне хорошо, и так тепло.
Пусть за окном бушует ветер.
Еще уютней здесь, поверьте,
когда стучится дождь в стекло.

Подите все тревоги прочь,
уже слипаются ресницы.
Я знаю, кто мне будет снится,
как наваждение всю ночь.

Зыбкий свет фонаря ночного
через тонкую щель протёк,
и полоской упал лиловой
у моих занемевших ног.

Тишина. Ходят мысли-тени,
день проблемами был богат.
В белой вазе – букет сирени,
сладок приторный аромат.

Беспокойство меня тревожит,
не даёт мне забыться сном.
Может, чувствует мой хороший,
что тоскую сейчас о нем?

Пролетела звезда серебристая,
лишь секундный оставила след,
ты сказал вдруг, слова свои выстрадав:
«Я люблю тебя несколько лет»

Отвернувшись, смотрела на небо я,
и ты замер, почти не дыша.
Громко пела во мне птица белая –
поглотившая счастье душа.

Порхают бабочки любви,
умножившись перед свиданьем –
бесцеремонные созданья.
Лови, трепещущих, лови.

Как будто райские сады
цветами яркими раскрылись,
вот потому-то и явились
сюда творенья красоты.

Они – посланницы весны,
её души прикосновенье,
их жизнь продлится лишь мгновенья,
что юностью сочинены.

Я тебя обойду сторонкою.
Что же делать мне? Потерплю.
Свечку в храме поставлю тонкую,
воском пальцы свои залью.

Все исполнится, что загадано,
правду сны мои говорят.
Надышусь я дурманным ладаном
на молитве у царских врат.

Одинокою полуночницей
я приду, не спеша, домой
и умыть мне лицо захочется
чуть прохладной святой водой.

И, когда протянусь, усталая
на расстеленных простынях,
вспомню ясно, как целовала я
лики ангелов на стенах.

Стихи диктует вечность. Нужно только
прислушаться, особенно в ночи,
когда погаснут в сумерках лучи,
и время разобьётся на осколки.

Поэт, тебе забыться не дано
в часы оцепеневшего сознанья
под взглядами ночного мирозданья,
что светом сонных звёзд озарено.

Наутро будешь сладко-сладко спать,
блаженно, глубоко и безмятежно,
и пусть опять заря целует нежно
исписанную строфами тетрадь.

Переливается закат
на небе яркими цветами,
как будто вспыхнул с облаками
огромной бабочки наряд.

Раскрыв гигантские крыла,
она испуганно трепещет.
ведь солнца яростные свечи
за час сожгут её до тла.

Ты родился давно, в далёком мае,
когда земля любовью расцвела,
когда пора настала золотая,
и я ещё на свете не жила.

А годы долго мимо проходили,
но вот однажды, будто невзначай
мы встретились и сразу полюбили,
как этого хотел красавец-май.

С улыбкою на Небо Иоанн
указывает пальчиком лукаво,
и в наши души липкую отраву
вливает, обнаружив их изъян.

И миловидность юная в чертах,
и гибкое нетронутое тело –
всё, всё напоминает о грехах,
которым нет ни меры, ни предела.

Призывный взгляд. Создатель, защити,
не дай с такими встретиться глазами,
как говорится, да прибудет с нами
тот, чьи добром отмечены пути.

Порочный старец, жаждущий любви,
ты превратил в развратника Предтечу
и приписал желания свои
тому, кому в соборах ставят свечи.

Я зажгла витые свечи
на высоких канделябрах
и с тобой осталась, донна,
в этот час наедине,
тьмой навис январский вечер,
уплывал закат-кораблик.
Ты, вздыхая потаённо,
улыбалась в тишине.

Настороженно следила
взглядом каждое движенье,
позади, в туманных далях
проступал размытый знак.
Мою душу погрузила,
словно в волны, в восхищенье,
и покой уснул в холёных
ослепительных руках.

О, великий Леонардо
из затерянного Винчи,
в твоих красках пела вечность,
словно ангельский хорал.
Златокудрого бастарда
знает каждый в мире нынче.
Также, Лиза, тлели свечи,
когда он тебя писал?

Тьма обступает чудо-Деву,
проникнув сквозь проём окна.
Даруя отдых, тишина,
как прежде, ждёт её напевы.

Они для спящих не слышны,
таинственны, неуловимы.
С прекрасным ликом херувима
волшебница рождает сны.

Задрапирована плащом,
расшитым звёздными мирами,
она живёт за облаками
в роскошном замке голубом.

Она умеет сопрягать
любое время и пространство,
в людских веков непостоянство
ей часто нравится играть.

Захочет, душу погрузит
в кошмар холодный и жестокий
и крови тёмные потоки
к воротам страха устремит.

Захочет, мёртвые придут,
что нужно им, не скажешь с виду,
и кто-то, затаив обиду,
глумясь, с тобой затеет суд.

А, может быть, наоборот,
в край уведёт тебя счастливый,
где лавры, лаймы и оливы
подняли ветви в небосвод.

И тысячи заморских птиц
начнут свистать на тонких ветках,
и их роскошная расцветка
всех очарует без границ.

И звери, чудной красоты
к рукам потянутся, ласкаясь,
и ароматами из рая
запахнут яркие цветы.

В сосуд души любовь вольёт
свою целебную микстуру
и чувств, молчавших, партитуру
хоралом ангельским споёт.

Огромная у Девы власть,
пол жизни мы в её объятьях,
телами бренными в кроватях,
а духом с нею находясь.

Она откроет сундуки,
во мраке подарив свиданья
учёным – с тайной мирозданья,
поэтов погрузит в стихи.

И музыканту нотный лист
отправит с кружевом мелодий,
художник в творческом полёте
получит будущий эскиз.

Но лишь пророки, только им
дано постигнуть смыслы кодов,
что ткань пронзили небосвода
своим посланьем роковым.

Знаю, что непременно мы встретимся,
только нужно ещё подождать,
и тогда наши лица засветятся,
и надежда вернётся опять.

А потом…Нет, не знаю, что сбудется,
не могу обо всём рассказать.
Только верю, что мне не почудятся
те же губы и те же глаза.

Я разлюбить тебя готова,
начнётся скоро чувств распад,
уйду из круга рокового
туда, где зацветает сад.

Туда, где брачные одежды
у яблонь радостно белы
и май вливает свою нежность
потоком в статные стволы.

Весна гуляет по планете,
она – во мне, она – в тебе.
Что ж, кто-то нас однажды встретит
в потоке жизни, в суете.

И уведёт тебя другая,
и уведёт меня другой,
ведь мы совсем не замечаем
чудес, подаренных весной

Ах, как хорош в твоих руках
огромный ворох белых лилий,
и солнца нити золотые
росинки жгут на лепестках.

А ты - красив и синеок,
мне на тебя не наглядеться,
я только чувствую, как сердце
струит по венам вешний сок.

Нет. Никого не полюблю я,
ты жизнь мою украл, как вор.
Я жду совсем не поцелуя,
скорее выстрела в упор.

Ну, что ж, стреляй. На видном месте
стою я, выпрямившись в рост,
на голове, как у невесты
венок из крупных свежих рост.

Нет, не венок, венец с шипами,
в кроваво-красных язвах лоб.
Что делать с этими цветами?
Ты положи их мне на гроб.

Ведь в том гробу схоронят душу,
не тело, тело будет жить.
Стреляй! Ты видишь, я не трушу.
Пришла пора меня добить.

Я в коконе одиночества
завернутая давно.
Так хочется, очень хочется
хотя б прорубить окно.

Впустить тебя в сокровенное
пусть даже на краткий миг.
Вселенная со вселенною,
быть может, найдет язык.

Но будет, я сердцем чувствую
скорее наоборот -
мой кокон, увы, искусственный,
но он от тебя спасет.

Белое-белое платье одену,
в синие-синие очи взгляну,
рядом с тобой преклоняя колени,
в руку венчальную свечку возьму.

Будет струиться молитва святая,
древние мудрые лики икон
благословят нас в преддверии рая,
рая для тех, кто любим и влюблён.

Ладана запах меня околдует,
и сквозь прозрачную дымку фаты,
руку священника я поцелую
и задрожу от твоей красоты.

Ты был красив, как идеал,
возник как будто по заказу,
слов драгоценные алмазы,
как в сказке с губ своих ронял.

Моим капризам потакал
и даже дерзости ревнивой,
гасил легко и терпеливо
эмоций самый бурный шквал.

Но стал со мной так одинок,
я это поздно осознала.
Спасибо, что тебя узнала
пусть даже не на долгий срок.

Милый мальчик, в сказке жить
хочешь?
Птицу-жар пойдём ловить
ночью.

Сивку-бурку запряжём
в сани,
в гости к Золушке придём
сами.

Потанцуем на балах
в парах,
вальс зажжёт в твоих глазах
чары.

Мумми-тролли угостят
чаем,
Гуси-лебеди взлетят
стаей.

Кот чеширский подмигнёт
глазом,
взвоет братец Волк
глухим басом.

Сам Морозко нас в лесу
встретит
и из инея красу
слепит.

Распахнуться в волшебство
двери,
если ты в него, мой друг,
веришь.

Такая девчушка –
плутовка, вертушка,
все щеки в веснушках,
еще - хохотушка.

Смеется и пляшет,
косичками машет,
язык вам покажет
и сказку расскажет.

То прыгает, скачет,
то хлопает мячик.
Споткнется, заплачет,
обиду не прячет.

Бежит, так вприпрыжку,
заденет мальчишку,
испачкает книжку,
набьет себе шишку.

С ней спорить не сможешь,
хоть лезешь из кожи,
а в вечер погожий
и спать не уложишь.

Он в шубе, подбитой мехами,
расшитой узором из звёзд,
с седой бородой и усами -
весёлый толстяк Дед Мороз.

Волшебными правит конями,
что даже не скачут – летят,
резные гружёные сани
дорогами зимними мчат.

Наш дедушка не опоздает,
тропинки-пути разметёт,
свистя, рысаков подгоняет,
подарки под ёлку везёт.

Он ночью тихонько заходит
в дома и квартиры людей,
оставит сюрприз новогодний,
и снова – к повозке своей.

А утром – гирлянды сиянье,
заливистый смех, суета,
восторженные восклицанья,
кудрей-серпантинов цвета.

Спасибо, спасибо, спасибо,
мы любим тебя, Дед Мороз
за то, что роскошный, красивый
и радостный праздник принёс.

Волшебная лавка открылась
недавно у самой реки,
и к ней детвора устремилась,
потуже набив кошельки.
Всем хвасталась девочка Оля
(ей можно вполне доверять):
«Теперь за контрольные в школе
всегда обеспечена пять.
Представьте, какое везенье,
вот ручка – обычнее нет,
напишет диктант, сочиненье.
к задачке отыщет ответ».
А шустрая рыжая Светка
(ее я судить не берусь)
купила сегодня конфетки,
чтоб знать все стихи наизусть.
У Игоря тоже обновка,
его увлеченье – футбол,
он выбрал такие кроссовки,
в которых удар – это гол.
Ребячьи счастливые лица,
повсюду заливистый смех,
такое во сне не присниться,
сюрпризов хватило на всех.
Смотри, говорящая кукла,
нетающий вечный пломбир
вот глобус красивый и круглый,
живой отражающий мир.
Вибрируют струны гитары,
играя задорный мотив,
танцуют на площади пары,
в мгновение ритм уловив.
Хотите и вы закупиться?
Что вам по душе, господа?
Ковры-самолёты? Жар-птицы?
Найдём, приезжайте сюда.

Жил у бабушки баран,
звали его Ваня,
глуп, как редкостный болван,
с гнутыми рогами.

Разрешали в детстве мне
ездить на его спине.

Он обиду затаил,
сразу в бой не рвался,
хоть силён Ванюша был,
бабушку боялся.

Баба Валя много лет
для него – авторитет.

Всё же, начался скандал,
улучив минутку,
наш баран меня погнал,
злющий, не на шутку.

За моей дышал спиной,
полный ярости хмельной.

Я помчалась во весь дух,
скорость набирая,
истерически петух
закричал в сарае.

Чем всё кончится, друзья,
предсказать было нельзя.

На скамеечке вдвоём
тётушки вздыхали,
говорили о своём,
вобщем, отдыхали.

Грело солнце целый день,
охватила тело лень.

Я, как вихрь, вперёд неслась,
путь не разбирала,
тётка Ира сорвалась,
с нами побежала.

Я и думать не могла,
что она была резва.

Мы втроём влетели в дом,
к лестнице метнулись
и на самый верх бегом
взмыли, словно пули.

Ваня, вызвавший грозу,
бил копытом там, внизу.

Пульс в ушах звучал, как гул -
кровь в виски стучала,
тётка Ира: «Караул!»,-
тоненько кричала.

Тут-то бабушка моя
Ваньке задала ремня.

Успокоился нахал,
мстительный и вздорный,
и с бабулей зашагал
скромно и покорно.

Наблюдала я в окно,
это было так смешно.

Ведь старушка–то хрупка,
маленького роста,
её сбить исподтишка
с ног довольно просто.

Стеллаж высокий, полный книг
был в детстве у меня когда-то,
и драгоценный их язык
мне душу обдавал каскадом.
Рассказы, сказки и стихи
мой мир расцвечивали ярко,
из повседневной чепухи
для чувств открыли чудо-арку.
Под вечер лампа на столе
всё так волшебно освещает,
мурлычет кот, сомлев в тепле,
весь дом затих, весь дом читает.
Чуть слышно шелестят листы,
как будто бы, забывшись в танце,
на сердце – росчерк красоты
от бесподобных иллюстраций:
Чарушин, Лаптев, Васнецов,
Сутеев, Лебедев и Спирин,
Семёнов, Чижиков, Рачёв,
Коровин, Иткин и Билибин
и Маврина, и Кочергин,
и Дехтерёв, и Пивоваров,
Устинов, Савченко, Куркин,
Челак, Владимирский и Радлов.
Они привили нужный вкус,
они тогда меня растили,
с искусством жизненный союз
талантом истинным скрепили.
Прошло уже немало лет,
и время прервало разлуку,
я их волнующий секрет
раскрыла маленькому внуку.

Мне купили куклу Дашу,
Даша всех игрушек краше,
платье красное в горошках,
туфли новые на ножках,
бантик розовый в косичке,
очень длинные реснички.
Вы поверьте, я же знаю –
моя куколка живая,
ночью, если все заснули,
Даша не сидит на стуле,
с темнотой играет в прятки,
ест халву и шоколадки.
Но лишь утро наступает,
кукла снова замирает.
Часто ей шепчу на ушко:
«Не хитри, моя подружка!»

Глаза у пумы, как топазы,
и цвет у шести – золотой,
она умеет жить в пампасах,
в лесах и в вольнице степной.
Она всегда к прыжку готова,
её увидев, берегись,
дика, опасна и сурова
сегодня кугуара жизнь.
Порой холодный взгляд смягчает
всю суть звериную свою,
и пума будто вспоминает
дни, проведённые в раю,
когда мурлыкала от ласки,
всех сотворённая любить,
наверно, снова эту сказку
она готова повторить.

Сегодня у царя лесного –
большой банкет,
он юбилей справляет новый –
сто сорок лет.
Свои открытки рассылает
аж до зари,
и с почтой ласточки летают
и сизари.
Его дворец лисицы моют,
метут бобры,
колотят зайчики гурьбою
с утра ковры.
Сверкают люстры и торшеры,
блестит хрусталь,
его, трудясь, начистил серый
слуга-журавль.
Смахнули всюду пыль кукушки,
сияет свет,
натерли жабы и лягушки
цветной паркет.
Медведи бурые сдвигают,
кряхтя, столы,
приборы белки расставляют,
поют щеглы.
На кухне – бойкая работа
и суета,
здесь у шеф-повара енота
пыхтит плита.
Кипят и булькают подливы
душист паштет,
в духовке жарится лениво
гора котлет,
огромен торт, во взбитых сливках –
сто сорок роз,
и на подносе весь в оливках
лежит лосось,
в вазонах высятся салаты,
медовики,
и источают ароматы
в мир пироги,
мягко, рассыпчато печенье,
наварист суп,
а запеканки – объеденье
из разных круп.
И вот, увидели в короне
все-все царя,
он сел торжественно на троне
из янтаря.
Направо – маленькие феи
в кудрях, в бантах,
их голоса, как звук свирелей
в счастливых снах,
а рядом – хрупких эльфов стая,
что так легки,
они на крылышках летают,
как мотыльки.
Налево – гибкие ундины
с ворожеей,
от них немного пахнет тиной
и чешуей,
за ними – гномы восседают,
пьют лимонад,
из них, конечно, каждый знает,
где спрятан клад.
А на другом конце застолья –
читатель рун.
Он – гость, родной царю по крови,
маг и колдун.
Встал чародей в своей хламиде,
и - тишина,
ведь захотелось всем увидеть
трюк вещуна.
Один лишь взмах – и заискрился
у зала свод,
на нем во всей красе раскрылся
наш небосвод.
Луна горела в окруженье
звезд золотых,
и этот мир пришел в движенье,
на краткий миг.
Летели медленно светила,
под полонез.
И это чудо лучшим было
из всех чудес.
Потом наполнилась вся зала
живым огнем,
и птица-феникс трепыхала,
пылая в нем,
и сотни искр, как фейерверки,
шипя, взвились,
и, засияв во тьме, померкли
и пали вниз.
И тут же тысячи растений
взялись расти,
среди своих хитросплетений,
как сад, цвести.
Повсюду – пышные пионы,
гирлянды роз,
тюльпанов алые бутоны,
кусты мимоз,
колокола огромных лилий,
гвоздик пучки,
и незабудки голубые,
и васильки,
а в стрелах ирисов – кипреи,
нарциссов ряд,
сирени кисти розовели,
и виноград,
висели персики гроздями
меж ярких слив
и яблок с круглыми боками
был желт налив,
черешни крупные блестели
среди листвы,
лоснясь, арбузы зеленели
в кудрях травы.
Вдруг новый пасс, и все исчезло,
распалось в миг,
маг опустился в свое кресло
и тут же сник.
Но собрались в кружок ундины
и стали петь,
глаза холодные, как льдины
сулили смерть.
А голоса звучали нежно,
даруя сон,
сливаясь в радости безбрежной
враз в унисон.
В них рокот слышался прибоя
и крики птиц,
глубин неведомых гобои
и плач цевниц.
От этих звуков сердце билось
в груди быстрей,
терялись жизненные силы
у всех гостей.
И все равно хотелось слушать
их без конца,
забыть про все, отдать им душу
в стенах дворца.
Как только песни прекратились,
так в тот же час,
все эльфы к феям устремились
позвать на вальс.
Летали маленькие пары,
долой печаль.
Ах, как звучал чудесно старый
в ночи рояль!
И начал шумное веселье,
волшебный род,
и даже гномы захотели
встать в хоровод.
Сам царь лесной, чего таится,
допил компот
и со своей седой царицей
сплясал гавот.
Потом собранье развлекала
ворожея,
и много счастья обещала
двору царя.
Вот так закончился богатый
большой банкет,
как хорошо дожить до даты
в сто сорок лет!

На чердаке сарая
скрывался целый мир,
там мы с тобой играли,
забыв уют квартир.

Притихшие, сидели,
часами глядя вдаль,
и ласточки звенели,
летя в небес эмаль.

Под обветшавшей крышей
мы забывали всех,
возможно, кто-то слышал
счастливый детский смех.

Внизу был пруд чудесный
с коричневой водой,
нам было интересно
спугнуть его покой.

Лягушки и тритоны,
стрекозы, плавунцы,
купавки, их бутоны,
подводные дворцы.

А впереди – дубравы
цветная полоса,
картиной величавой
лилась она в глаза.

Весь лес мы изучили,
ведь, не жалея ног,
тропинки исходили
и вдоль, и поперёк.

Но с высоты сарая
он был совсем иной,
маня и поражая,
безмерной красотой.

Чудачка, хохотушка,
вновь в памяти мелькни,
любимая подружка,
ты помнишь эти дни?

(Посвящается Кибиревой Татьяне)

Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь. Мы с подругой Татьяной проводили свои студенческие каникулы в удивительном, можно сказать даже уникальном месте, которое знаменито чудесными рассказами о природе Виталия Валентиновича Бианки.
Ах, какие это были великолепные дни, насыщенные солнцем, ароматом луговых трав, сознанием собственной привлекательности и беззаботности, мы и сами были похожи на свежие, недавно распустившиеся цветы. В нас как будто жило ожидание счастья, близкого и долгожданного, которое непременно изменит жизнь и весь мир вокруг к лучшему. Ну, а наши вечера были ещё лучше. Как только яркий июльский закат начинал разливаться по небу первой алой волной, мы прихорашивались, поминутно заглядывая в зеркала и улыбаясь от радостного предчувствия. Выбежав за калитку, где, томясь, ждали статные и влюблённые парни, по живописной дороге, мы отправлялись в соседний лес. Нас ожидал сосновый бор, весь усыпанный толстым слоем иголок, которые мягко пружинили под ногами. Огромные высокие деревья хранили глубокое и величественное молчание, рядом блистало ослепительной красоты озеро, ловя переливающиеся краски уходящего на покой солнца. Молодые люди сооружали колоссальный по величине костёр, поджигали его, он быстро разгорался в наступившем сумраке, и снопы искр улетали в темнеющее небо и рассыпались фейерверком красно-оранжевых искр.
Мы удобно усаживались на скамейки вокруг деревянного врытого в землю стола и начинали петь чистыми стройными голосами, они уносились ввысь и вдаль, и заставляли сжиматься и наши сердца, и сердца слушателей. Вела мелодию Таня, у неё был сильный, самобытный голос, которым она прекрасно владела и которым умела передавать самые тонкие оттенки чувств. Я подпевала ей, попадая в унисон, природная акустика делала своё дело. Пространство трепетало и вибрировало от прекрасных мелодий. Пылал костёр, пронизывали округу звуки. Мы как будто лишались плоти, становясь страстными высокодуховными существами, скорее похожими на лесных фей, чем на обычных девушек. Качалась тяжёлая масса воды в озере, отражающем далёкие звёздные миры и длинную мерцающую лунную дорожку. Мы пели «Зорьку алую», «Дерева», «У беды глаза зелёные», «Солнышко лесное» и многое другое. Замирал лес, парни просили петь ещё и ещё. Потом они шли нас провожать и долго-долго нам было не расстаться, почти до самого утра.
Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь.

У нас в городе зоопарка нет, правда из-за непосредственной близости к Санкт-Петербургу, это не является проблемой для новгородцев. К тому же, по железной дороге к нам приезжает передвижной зверинец. Мы с дочкой посещали его практически каждый год. Конечно, там были горбоносые орлы, львы, верблюды, лисы, еноты и много другой замечательной живности, но особенного внимания заслуживала клетка с обезьянами.
Макаки сами по себе народ непосредственный и занимательный, наблюдать за ними весело, зрители вечно толпятся около них, жизнерадостно реагируя на комичные проделки зверьков. Несколько шокировало то, что между железными прутьями всегда было протиснуто волосатое плечо и свисала длинная-предлинная рука с раскрытой черной кистью достаточно крупной самки. Она просила подаяние от сочувствующих посетителей, непременно чего-нибудь вкусненькое – конфетки, печеньки, кусочки фруктов. Иногда попрошайка оборачивалась к нам, но чаще всего, она была захвачена событиями, происходящими в среде её сожителей – скалилась, лягалась, раздавала подзатыльники. И всё это макака проделывала с протянутой, плавающей в воздухе рукой. Самое смешное заключалось в том, что прямо над её головой висел крепко-накрепко привинченный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Посетителям строго запрещается кормить обезьяну» Для особо непонятливых было поставлено три жирных восклицательных знака.
Также особую симпатию у нас вызывал манул – дикий пушистый кот. Мы по своей природе и так являемся заядлыми кошатниками, тем более что манул – удивительный красавец. В задней стенке его жилища находился симпатичный домик. Самого кота, вернее его тела, никогда не было видно, он либо отсутствовал вообще, пренебрегая публикой, либо в круглое входное отверстие просовывалась его крупная голова с прижатыми ушами и роскошным шерстяным воротником. Ярко-жёлтые глаза животного были круглыми и настолько бешеными, что это наводило на мысль о постоянном стрессе и неадеквате. Я как-то спросила у служащего, сколько лет этот дикарь проживает в зоопарке, думая, что его заселили недавно, отсюда - ошарашенный сумасшедший взгляд, и услышала ответ: «Десять».
Было в этом месте и очень счастливое существо – выдра. Ей устроили небольшой вольер с фонтанчиком, водопадиком и журчащим ручейком. Целыми днями выдра купалась. Она ныряла, крутилась в воде, шлёпала по струям лапками, выходила на берег и снова с видимым наслаждением плавала, кувыркалась, брызгалась, подставляя солнцу свои мокрые гладкие бока. Мы приходили к ней в последнюю очередь и уносили в сердцах ощущение радости бытия, как будто она дарила нам уверенность в том, что всё будет хорошо, стоит только этого пожелать.

Страна для сладкоежек?
Представь, такая есть,
там мармеладом свежим
пропах еловый лес.

Там реки в восхищенье
приводят всех подряд,
они текут вареньем
и дарят аромат.

Восходы и закаты
сироп на землю льют,
и облака из ваты,
из сахарной плывут.

Трава кругом густая,
ей не нужны косцы,
ведь каждый точно знает,
что это – леденцы.

Цветы тут бесподобны,
для всех – живой искус,
представь, они съедобны,
и разные на вкус.

Зефирные пионы,
из пастилы вьюнки,
тянучки-анемоны,
ириски-ноготки.

Из взбитых сливок розы
и астры из нуги,
драже в шарах мимозы,
помадки-васильки

Повсюду - загляденье:
халва и монпансье
и сдобное печенье
вдоль ручейков с глясе.

На аккуратных грядках,
заметишь там и тут
в уходе и порядке
пирожные растут.

А на деревьях крупных,
что украшают сад,
увидишь вместо фруктов
созревший шоколад.

Пройдёшься по дорожке
неспешно, налегке,
глядишь, а босоножки
все в слипшемся песке.

Фонтаны с лимонадом,
пруды с густым желе,
компотов водопады
и озеро суфле.

Хоть верьте, хоть не верьте,
в стране сластей вас ждут,
но могут жить там дети
лишь несколько минут.

- Не хочу носить колготки,
Лучше гольфы. Дай компот!
И не трогай, от щекотки
у меня болит живот.

- Сколько бегать за тобою? -
говорю: давай гулять.
- Подожди, я куклу мою,
а потом начну стирать.

- Подойди, сейчас одену
куртку, шарф и сапоги.
- Ой! Я стукнула колено,
очень больно, помоги.

- Ну, куда ты побежала?
- Пить хочу, скорее дай.
- Ты ж пила.
- Мне было мало
и компот, а нужно – чай.

Наконец ей говорю я:
- Выходи. Она в ответ:
Можно пупсика возьму я
или свой велосипед.

Дай ведерочко с лопаткой
или мяч, он на окне,
а еще возьму лопатку,
куклу, сумку на ремне.

Наконец, ее собрала,
уж на улице – огни.
- Мама, мама, я устала.
Мама, на руки возьми!

В своём саду я часто замечаю
над клумбой роз -
пугливые создания летают
среди стрекоз.

Они порхают радостно и реют
и там, и тут -
улыбчивые крохотные феи,
кружат, поют.

То стайками сидят на маргаритках,
то вдруг вспорхнут,
то ездят на медлительных улитках,
то росы пьют.

По целым дням играют и смеются,
им невдомёк,
что скоро холода уже начнутся,
подходит срок.

Куда они намерены укрыться
от зимних вьюг?
Их, видимо, берут с собою птицы
на жаркий юг.

Я вам прямо говорю,
что девчонок не люблю.
Все они подряд кривляки,
все врунишки, задаваки,
где девчонки, там возня
и сорочья трескотня.
Я над чувствами смеюсь
и ни разу не влюблюсь.
Признаюсь вам очень честно –
с ними мне неинтересно.
Когда стану я большим,
то женюсь назло всем им.

В лёгкой шубке, в шапочке высокой,
рукавицы – в стразах голубых,
с розовым румянцем во всю щёку
и с копной кудряшек завитых.

Ненадолго вышла на прогулку,
лёгким санкам придала разбег
и помчалась вниз по переулку,
где сегодня выпал первый снег.

Громко заразительно хохочет,
ставит во дворах снеговиков,
детвору порадовать захочет
и налепит множество снежков.

И давай обстреливать прохожих,
выбрав тех, кто хмуриться привык.
Посмотри-ка, день какой погожий
и не прячь лицо за воротник!

А на завтра снова всё растает
будет слякоть, серый дождь и грязь,
возвращайся, юная живая,
в белый цвет весь этот мир раскрась

Встала Уля поутру,
начала свою игру.

Сразу формочки, лопатки
разбросала в беспорядке.

Неваляшка – на полу,
мишка – под кроватью,

и, забытая, в углу
плачет кукла Катя.

Зайка плюшевый чуть свет
оседлал велосипед.

Столько мячиков вокруг,
их собрать не хватит рук.

Даже книжки (ну, дела!)
Уля в кухню принесла.

Вот теперь, похоже все
на большую свалку,

здесь – для пупсиков белье,
там – висят скакалки.

Уле люди говорят:
«Прибери скорее!»

Уля пятится назад:
«Я же не умею,

я устала, я больна,
не могу прибрать одна!»

Как же с нашей Улей быть?
Что нам ей ответить,
неужели так и жить?
Подскажите, дети!

Сверкает дождь босыми пятками
на спинах вымокших дорог.
Как мальчуган, пропахший мятою,
он белобрыс и длинноног.

Бежит вприпрыжку вслед за тучами,
наш непоседа, егоза,
порой я вижу в лужах вспученных
его лукавые глаза.

То под откос несется весело,
а то взлетит на косогор,
поет задиристую песенку
и зазывает в свой простор.

Ехал барин зимой
хмурый от простуды,
весь укутан дохой,
в валенки обутый.
Видит барин – солдат
впереди шагает,
дню морозному рад,
песни распевает.
«Эй, служивый, постой,
ишь какой весёлый?
В холод лютый такой
ходишь полуголый.
Не боишься застыть,
отморозить ноги,
разве можно бродить
нынче по дороге?»
Отвечает солдат:
«Мне ль пурги бояться,
я шинелью богат,
хочешь поменяться?
Я частенько в пути,
хорошо в шинели
хоть весь свет обойди,
не страшны метели».
Слёзно просит ездок:
«Окажи услугу,
забирай, мужичок,
дорогую шубу,
а шинель отдавай,
душу отогрею,
и теперь прочь ступай,
уходи скорее!»
Едет барин домой
в кучерском кафтане
весь замёрзший и злой,
и стучит зубами.
Он на клочья порвал
ветхую одёжку.
Неужели соврал
наш солдат немножко?

А, если бы вы были королевой,
мололи с умным видом всякий вздор,
корону, повседневный ваш убор
бросали, обжигаясь вспышкой гнева?

И, может быть, ходили бы налево,
иль вынесли смертельный приговор
и слушали, как льстит вам ближний двор,
да набивали снедью своё чрево?

А вдруг бы ваша совесть огрубела,
и жалость дверь закрыла на запор,
и всё то зло, что раньше только тлело,
взорвалось, вырываясь, на простор?

Монархом быть для смертного опасно,
вы в ритме искушенья ежечасно.
И так ли власть людская хороша?

Ведь жизнь полна столикого соблазна,
и неужели вам ещё неясно,
что пострадает вечная душа.

Однажды на базар повез
смышленый парень свой овес.
Едва проехал пол пути,
устала лошадь воз везти.
Тогда мешок он с воза снял
себе, кряхтя, на плечи взял
и на телегу сел опять,
и взялся лошадь понукать:
«Но, но, быстрей везти должна,
на целый пуд облегчена!»

Зайка, плюшевый дружок,
чёрненькие глазки,
ночью ляжешь мне под бок,
чтобы слушать сказки.
Мама будет нам читать
были-небылицы,
про ковёр, что мог летать,
про перо Жар-птицы,
про хитрющую лису,
злобного Кощея
и про девицу-красу,
ту, что всех милее.
Так уютно нам лежать
в маленькой кроватке.
Зайка, ты не хочешь спать,
не зевай, так сладко!

Застыл весь мир, оцепенев от звуков,
в нём музыканты, Небо и Земля,
здесь каждый пропустил через себя
и грусть, и радость, и любовь, и муку.

Алеют первобытные тела,
мелодию сердцами излучая,
они сейчас недалеки от рая,
суть вечности по-прежнему светла.

Они поют и молят об одном –
не забывайте то, что дух первичен,
и каждый в средоточии статичен
в грядущем, настоящем и былом.

Вибрируют, свиваются пространства,
они во власти творческого транса.
И этот миг во времени завис.

Увидеть звуков мощные альянсы,
понять души и плоти диссонансы
помог нам восхитительный Матисс.

Я тебя давно не вижу
и совсем почти не знаю,
а когда-то ты был ближе
всех существ небесных рая.

Боль исчезла расставаний,
мне ни холодно, ни жарко.
Ты когда-то был желанней
всех сюрпризов и подарков.

Дверца памяти открылась
в мир, когда мне было двадцать.
Как же я тогда стремилась
в каждом сне с тобой встречаться...

Безликость человеческих основ –
горсть винтиков в моторе государства,
небесное им не пристало царство –
аграриям с сознанием рабов.

Их мир – неистребимый примитив,
их назначенье – вечная работа
до ломоты в суставах и до пота,
а личность подавляет коллектив.

Сражает одинаковость во всём –
в одежде, взглядах, мимике, движеньях,
в отсутствие протеста, раздраженья
сознанье, будто скованное сном.

Всё это изваял социализм,
он уравнял господние созданья,
он исказил всю сущность мирозданья,
всегда противореча слову «жизнь».

Усмехнулась Ледяная Дева,
лёгкую набрасывая шубку,
вспомнила, как маленькой голубкой
в зеркала озёрные глядела.

Как в лесах безжизненно-холодных
заблудилась юрким горностаем;
по пустынной тундре пробегая,
стала оленихой благородной.

А потом на горные вершины
опустилась с клёкотом орлицы,
чтоб себя почувствовать царицей,
посмотрев на зимние картины.

Бегала, парила и летала,
лазила по соснам, кедрам, елям,
до утра с бураном и метелью
вальсы и мазурки танцевала.

Поутру в дворце своём огромном
сразу же, уставшая, уснула
в снежных одеялах утонула
в выстуженных ветрами хоромах.

А во сне привиделось такое,
что подушка вся осела, тая,
и забилось сердце ледяное,
кровь голубоватую качая.

Скачут кони. Вскидывая гривы,
вихрь снежинок вьётся за санями.
Ну, а рядом, с длинными вожжами,
молодец весёлый и красивый.

Вот он наклонился ниже, ниже,
радуя, пугая и волнуя,
губы обжигая поцелуем,
и за плечи тянет ближе, ближе.

Ах, и сон внезапно оборвался.
Девы жизнь уже не будет прежней,
отблеск очарованной надежды
в ней навеки вечные остался.

И теперь она по свету рыщет
с белками, белугами, волками,
своего возлюбленного ищет
за семью морями, за долами.

Всё грустит, зовёт его, рыдая,
встречным всем заглядывая в лица,
ей не суждено остановиться.
А найдёт ли милого, не знаю.